Интервью # со старшим научным сотрудником, заведующим Восточным культурным центром Института востоковедения РАН Ланой Раванди-Фадаи.

— Как бы вы охарактеризовали нынешнюю внутриполитическую ситуацию в Иране?

— Я бы охарактеризовала её как период чрезвычайно сложной внутренней перестройки, происходящей одновременно с внешним военно-политическим противостоянием.

Причём, на мой взгляд, самое интересное заключается в том, что сегодня в Иране одновременно развиваются два, казалось бы, противоположных процесса: укрепление государственного единства перед лицом внешней угрозы и обострение внутренних споров о будущем страны. И это не противоречие. Для Ирана такая ситуация исторически вполне объяснима.

Мы часто смотрим на Иран через события 1979 года, но для понимания сегодняшней внутриполитической ситуации я бы обратилась и к ирано-иракской войне 1980–1988 годов.

Именно тогда сформировалась важнейшая особенность политической культуры Исламской Республики: в условиях внешней угрозы защита государства приобретает значение, выходящее за рамки обычных политических разногласий.

Иранское общество чрезвычайно неоднородно. В нём существуют разные политические взгляды, разные представления о роли религии, разные поколения, разные отношения к государственным институтам. Но внешняя военная угроза способна активизировать то, что я назвала бы глубинным чувством иранской государственности.

Здесь необходимо различать поддержку государства как исторической родины, поддержку его суверенитета и поддержку конкретной политической системы. Это далеко не всегда одно и то же. Иранец может критически относиться к правительству, быть недовольным экономической политикой, выступать за общественные изменения — и одновременно категорически отвергать иностранное военное вмешательство.

Поэтому было бы ошибкой интерпретировать патриотическую мобилизацию как исчезновение всех общественных противоречий. Но столь же ошибочно считать, что наличие недовольства автоматически означает готовность общества поддержать внешнее давление. Именно эта сложность часто теряется в зарубежных оценках.

Обратим внимание на ситуацию внутри самой политической системы. После гибели Али Хаменеи и прихода к руководству Моджтабы Хаменеи Иран переживает не просто смену верховного руководителя. Речь идёт о проверке способности государственных институтов обеспечить преемственность в чрезвычайных обстоятельствах.

Для Исламской Республики принципиально важно продемонстрировать, что устойчивость государства определяется не только личностью руководителя, но и функционированием всей системы институтов — от духовного руководства и парламента до правительства, вооружённых сил и органов национальной безопасности.

Однако сохранение институциональной преемственности не означает отсутствия борьбы за влияние. Напротив, в условиях войны значительно возрастает роль структур, непосредственно отвечающих за оборону и безопасность. Это закономерно для государства, находящегося под военным давлением.

Но здесь возникает очень важный вопрос: каким будет соотношение между военной необходимостью, политическим управлением и экономическими задачами? Потому что обеспечить безопасность страны — одна задача. Обеспечить её долгосрочное развитие, функционирование экономики и общественную поддержку — задача гораздо более широкая. И именно здесь мы подходим к положению правительства Масуда Пезешкиана. Пезешкиан пришёл к власти с идеей вафаг-е мелли — национального согласия. Его политический подход предполагал снижение внутренней конфронтации, более широкое взаимодействие между различными группами общества и прагматическое решение социально-экономических проблем.

Но война радикально изменила условия реализации этой программы. Сегодня президент вынужден одновременно решать несколько задач: обеспечивать функционирование государственного аппарата, поддерживать экономическую устойчивость, взаимодействовать с силовыми структурами и сохранять общественное доверие. И здесь возникает определённый парадокс.

В условиях войны национальное согласие становится необходимее, чем когда-либо, но пространство для обычного политического компромисса одновременно сужается. Потому что любое разногласие по вопросам внешней политики, переговоров или безопасности начинает восприниматься не только как политическая позиция, но и через призму возможных последствий для национальной обороны. Особенно отчётливо это проявляется в дискуссии о переговорах с Соединёнными Штатами. В иранском руководстве существуют разные представления о том, как сочетать военное сдерживание и дипломатию. Одни политические силы считают необходимым использовать переговоры для снижения экономических издержек и предотвращения дальнейшей эскалации. Другие опасаются, что уступки под военным давлением будут восприняты Вашингтоном как доказательство эффективности политики принуждения. И таких сейчас большинство.

Но я бы не представляла это как примитивный конфликт между сторонниками мира и сторонниками войны. В действительности речь идёт о двух подходах к обеспечению национальной безопасности.

—  Какие внутренние проблемы представляют для иранских властей наибольший риск?

— Сегодня Иран переживает не просто кризис, а период, когда проверяется способность политической системы перейти от чрезвычайной мобилизации к устойчивому развитию.

На мой взгляд, главная внутренняя проблема Ирана сегодня — это не недостаток способности государства к сопротивлению, а растущий разрыв между его мобилизационными возможностями и возможностями социально-экономического развития.

 Иранская политическая система за десятилетия санкций и внешнего давления научилась сохранять устойчивость в чрезвычайных обстоятельствах. Но способность выдерживать кризисы ещё не означает способность устранять причины их возникновения.

Самый серьёзный риск возникает тогда, когда экономические трудности, недостатки управления и необходимость постоянной мобилизации начинают усиливать друг друга.

Поэтому я бы сформулировала главный вызов для Тегерана следующим образом: Иран доказал, что способен сохранять независимость под чрезвычайно сильным внешним давлением. Теперь ему необходимо доказать, что эта устойчивость может стать основой долгосрочного развития, а не только механизмом преодоления очередного кризиса.

Иранская политическая система за десятилетия санкций и внешнего давления научилась сохранять устойчивость в чрезвычайных обстоятельствах. Но способность выдерживать кризисы ещё не означает способность устранять причины их возникновения.

— Есть ли сегодня предпосылки для долгосрочного улучшения азербайджано-иранских отношений?

— Я считаю, что такие предпосылки существуют, причём сегодня они значительно серьёзнее, чем несколько лет назад. Но я бы различала улучшение двусторонних отношений и полное устранение стратегического недоверия. Первое вполне достижимо, второе потребует значительно больше времени.

Главное изменение заключается в том, что Тегеран и Баку постепенно переходят от взаимных подозрений к более прагматичному пониманию собственных интересов.

И здесь важен сам характер отношений двух государств. Иран и Азербайджан связаны не только географией, но и глубокой исторической, культурной, религиозной и человеческой общностью. Президент Масуд Пезешкиан, для которого азербайджанская культурная среда является частью собственной биографии, придаёт этим связям особое значение.

Но культурная близость сама по себе не устраняет геополитические противоречия. Главным источником иранской обеспокоенности остаются вопросы безопасности северных границ, тесное военно-техническое сотрудничество Баку с Израилем и возможное изменение транспортно-политической конфигурации Южного Кавказа.

Для Тегерана принципиально важно, чтобы новые коммуникационные проекты не приводили к ограничению его суверенного доступа к Армении и не создавали возможностей для использования территории соседних государств против Ирана.

С азербайджанской стороны существуют собственные опасения относительно иранской политики и её региональных партнёрств. Поэтому я бы не говорила, что все противоречия исчезли. Но сейчас появляется то, чего раньше заметно не хватало, — устойчивое совпадение практических экономических интересов.

Азербайджан заинтересован в развитии транзита, пограничной инфраструктуры и транспортных связей. Иран рассматривает Южный Кавказ как важнейшее направление своей евразийской политики, прежде всего в контексте международного транспортного коридора Север — Юг.

И здесь возникает очень интересная взаимозависимость: Азербайджан может стать важнейшим звеном иранского выхода на российское направление, а Иран — расширить транспортные возможности Азербайджана на юг, к Персидскому заливу и Индийскому океану.

Причём мы видим уже не только декларации. 9 октября Пезешкиан и Ильхам Алиев встретились в Туркменистане и обсудили ускорение совместных проектов. 12 октября министр внутренних дел Ирана Эскандар Момени посетил Баку, где обсуждались сотрудничество в сфере безопасности, пограничные вопросы и подготовка новых двусторонних документов.

Это особенно важно: контакты переходят с уровня политических заявлений на уровень взаимодействия конкретных государственных институтов. Однако я бы не переоценивала экономический фактор. Торговля и транспорт могут снижать политическую напряжённость, но сами по себе не устраняют противоречий в сфере безопасности.

Поэтому наиболее реалистичная перспектива — не превращение Ирана и Азербайджана в стратегических союзников, а формирование устойчивого прагматического добрососедства. И в этом, на мой взгляд, заключается главный сдвиг.

— Насколько реалистичны озвученные планы начать строительство железной дороги Решт—Астара в 2027 году и завершить его в течение трех лет?

 — Я бы сказала, что начало строительства в 2027 году выглядит вполне реалистичным, а завершение за три года — достижимой, но весьма напряжённой задачей.

И здесь важно понимать, что Решт — Астара — это не просто железнодорожный участок протяжённостью около 162 километров. Это недостающее звено западной ветви международного транспортного коридора Север — Юг, который должен соединить Россию через Азербайджан и Иран с портами Персидского залива и Индийского океана.

С иранской точки зрения значение проекта значительно шире обычной транспортной инфраструктуры. Санкционная политика стремится ограничить возможности Ирана участвовать в мировой экономике. А коридор Север — Юг призван превратить его географическое положение в долгосрочное экономическое преимущество. Но между геополитической значимостью проекта и его практической реализацией существует дистанция.

Прежде всего необходимо учитывать сложность строительства. Трасса проходит через районы со сложными природными условиями, требует возведения многочисленных мостов, эстакад и других инженерных сооружений.

Второй вопрос — земельные участки. На протяжении многих лет именно выкуп земель, согласование трассы и урегулирование имущественных вопросов оставались одними из основных препятствий.

И здесь нужно обратить внимание на противоречивость последних сообщений. Иранские официальные лица заявляли о существенном продвижении в приобретении земель, но региональные контрольные органы продолжают указывать на нерешённые вопросы собственников и необходимость завершения соответствующих процедур.

Третья проблема — финансирование и организация работ. Российско-иранская договорённость предусматривает существенное российское участие, однако для реализации необходимо окончательно согласовать подрядные механизмы, обеспечить доступ к участкам, завершить инженерные изыскания и организовать поставки оборудования.

15 октября первый заместитель генерального директора РЖД Сергей Павлов подтвердил планы начать строительство в 2027 году и завершить его за три года. При этом он сообщил, что изыскательские работы, прерывавшиеся из-за военных действий, возобновлены. Это важный положительный сигнал.

Но я бы подчеркнула, что три года следует отсчитывать не от политического заявления, а от фактического начала полномасштабного строительства на подготовленной трассе. И есть ещё один принципиальный момент. Даже если железная дорога будет построена в установленный срок, это не означает, что международный транспортный коридор автоматически заработает с максимальной эффективностью.

Для этого необходимо согласовать тарифную политику, пограничные процедуры, таможенное оформление, перевалку грузов между железнодорожными системами с разной шириной колеи и работу портовой инфраструктуры. Именно поэтому я бы различала завершение строительства железной дороги и формирование полноценного международного логистического маршрута.

Первое — инженерная задача. Второе — гораздо более сложная экономическая и институциональная задача, требующая согласованных действий России, Ирана и Азербайджана. И здесь мы возвращаемся к политическому значению проекта.

Решт — Астара способна стать одним из наиболее убедительных примеров того, как стратегическое партнёрство России и Ирана приобретает конкретное экономическое содержание. Одновременно проект создаёт дополнительные стимулы для стабильных отношений между Тегераном и Баку.

 Поэтому его значение состоит не только в сокращении транспортных расстояний, но и в формировании устойчивой экономической взаимозависимости между государствами, отношения которых далеко не всегда были простыми.

Ирану необходимо не просто построить железную дорогу. Ему необходимо превратить своё географическое положение в устойчивый источник транзитных доходов, инвестиций и политико-экономического влияния. И именно в этом заключается стратегический смысл Решт — Астара.

Автор

Заур Нурмамедов