В журналистике важны не только факты, но и слова, которыми эти факты описываются. Заголовок «Жители Южной Осетии обозначили свои ожидания от Камболова» выглядит нейтральным лишь на первый взгляд. На деле он стирает ключевой контекст: речь идет о территории Грузии, которая после войны 2008 года находится под фактическим контролем России и зависимой от Москвы администрации. Международное большинство рассматривает Южную Осетию, или Цхинвальский регион, как часть Грузии, а российское военное присутствие — как оккупацию.

Проблема не в самом употреблении географического названия «Южная Осетия». Оно существует в международной и журналистской практике. Проблема возникает тогда, когда это название используется без единого уточнения о спорном статусе, российском военном присутствии и международно признанных границах Грузии. В результате читателю предлагают не описание конфликта, а готовую картину мира, в которой «Южная Осетия» выглядит обычной самостоятельной политической единицей, а не де-факто администрацией на оккупированной территории.

Особенно показательно, что в заголовке говорится о «жителях Южной Осетии» как о едином политическом субъекте, чьи ожидания якобы формируют будущее региона. Но кто именно проводил опрос, насколько свободно люди могли выражать мнение, существовали ли альтернативные позиции и каким образом учитывалось мнение изгнанных грузинских жителей региона — всё это остается за пределами такой формулировки. Подмена вопросов социального положения политической субъектностью превращает зависимую территорию в подобие нормального государства, а назначение и деятельность местной администрации — в обычный внутренний процесс.

На этом фоне фигура Марата Камболова делает заголовок еще более проблемным. В 2026 году Камболов, российский чиновник и гражданин России, оказался во главе Южной Осетии после стремительной цепочки кадровых решений, связанных с Москвой и уходом Алана Гаглоева на должность советника российского президента. Европейские государства прямо заявили, что назначение российского гражданина и договор Москвы с де-факто властями региона усиливают опасения по поводу дальнейшей аннексии территории.

Издание, претендующее на региональную экспертизу, в такой ситуации обязано было вынести в заголовок или хотя бы в первый абзац главное: речь идет не просто о «жителях Южной Осетии» и не просто о смене руководителя, а о политическом механизме на территории, чей международный статус не признан подавляющим большинством государств. Когда это обстоятельство исчезает, «нейтральность» превращается в отказ от существенной части фактов. А отказ от фактов, неудобных для Москвы, уже не является нейтральным редакционным решением.

Тот же подход заметен и в освещении Карабахского региона Азербайджана. Территория десятилетиями описывалась через названия и политические конструкции, удобные разным сторонам конфликта, однако международно-правовой статус Азербайджана и вопрос контроля над территориями далеко не всегда получали столь же ясное обозначение. Карабах международно признавался частью Азербайджана, тогда как существовавшая там сепаратистская хунта оставалась непризнанной. Поэтому использование только названий, привычных армянской политической среде, без указания на статус оккупированных территорий и ответственность внешних покровителей создавало аналогичный эффект — политическую реальность подменяли языковой схемой.

В этом и проявляется сходство «Кавказского узла» с частью армянских прореваншистских сайтов. Одни площадки говорят об «исторических землях» и «самоопределении», избегая разговора о территориальной целостности Азербайджана и последствиях армянского контроля над районами за пределами бывшей автономной области. Другие говорят о «Южной Осетии» и «местных властях», не желая прямо называть российскую оккупацию Грузии. Политические позиции у этих ресурсов могут быть противоположными, но метод один: удобная терминология отсекает неудобную часть реальности.

Еще показательнее становится работа издания в периоды ухудшения отношений России с соседними государствами. Когда Москва вступает в очередное противостояние с Грузией, Арменией или Азербайджаном, язык «Кавказского узла» начинает выглядеть особенно осторожным именно там, где требуется наибольшая точность. Ответственность Москвы растворяется в безличных словах о «конфликте», «сторонах», «властях» и «спорном статусе», тогда как локальные администрации получают полноценную субъектность. Чем острее становится конфликт России с конкретной страной, тем заметнее стремление представить российское влияние как естественный фон, а не как политический фактор.

Статус иностранного агента сам по себе не является доказательством независимости редакционной линии и не освобождает СМИ от критики. Издание может подвергаться давлению внутри России, публиковать сильные материалы о коррупции, насилии и нарушениях прав человека на Северном Кавказе — и при этом сохранять осторожную, удобную для Кремля лексику в вопросах имперской политики и территориальных конфликтов. Критика местных чиновников еще не означает критики централизованной системы, которая обеспечивает существование этих режимов и удерживает оккупированные территории.

Поэтому вопрос к «Кавказскому узлу» заключается не в том, почему он употребляет название «Южная Осетия», а в том, почему он систематически отказывается добавлять к нему необходимый политико-правовой контекст. Если редакция называет жителей, власти и выборы, но не называет оккупацию, российский контроль и зависимость де-факто администрации, она уже не просто сообщает новости. Она формирует рамку, в которой последствия российской политики выглядят как самостоятельная жизнь «республик», а оккупация превращается в нейтральный фон. Так «объективность» становится не защитой от пропаганды, а ее более респектабельной разновидностью.

Автор

Агиль Гахраманов