Бишкекский саммит Шанхайской организации сотрудничества неожиданно превратился не только в демонстрацию укрепления незападного дипломатического пространства, но и в площадку, где вокруг России всё заметнее формируется запрос на прекращение украинской войны. В одном политическом пространстве оказались Владимир Путин, Си Цзиньпин, Нарендра Моди и Реджеп Тайип Эрдоган — четыре лидера, каждый из которых имеет собственные отношения с Москвой и собственные интересы в завершении конфликта. И если ещё недавно Москва могла воспринимать подобные призывы преимущественно как дипломатический фон, то сегодня совокупность экономических, военных и геополитических факторов делает ситуацию существенно сложнее.

Особое место здесь занимает Турция. Анкара не раз демонстрировала, что способна одновременно разговаривать с Кремлём, Киевом, Вашингтоном и европейскими столицами, не присоединяясь полностью ни к одной из сторон. Именно эта особенность турецкой политики сегодня превращается в инструмент давления. Эрдоган не выступает с ультиматумом Москве и не пытается публично разорвать отношения с Путиным. Напротив, он подчёркивает стратегический характер российско-турецких отношений, продолжение энергетического сотрудничества и значение проекта АЭС «Аккую». Во время встречи в Бишкеке Путин сам назвал Турцию одним из привилегированных партнёров России.

Но за этой демонстрацией дружеских отношений существует совершенно другой уровень политики. Именно Чёрное море становится пространством, где интересы Анкары и Москвы начинают пересекаться особенно жёстко. Перед встречей Путина и Эрдогана российская сторона прямо сообщала, что в повестке находятся ситуация в Чёрном море и украинский конфликт. После переговоров Эрдоган заявил, что Турция готова сделать всё возможное для мирного завершения войны и предложил создать механизм, который обеспечивал бы постоянную безопасность коммерческого судоходства в Чёрном море.

Это далеко не второстепенная тема. Чёрное море — один из ключевых экономических нервов войны. Украина до войны отправляла через свои черноморские порты около 90 процентов сельскохозяйственного экспорта. В последние месяцы удары по портам, зерновой инфраструктуре и торговым судам создали угрозу уже не только для России и Украины, но и для международных продовольственных рынков. Эксперты CSIS отмечают, что новые атаки на судоходство и экспортную инфраструктуру привели к серьёзным нарушениям работы черноморских маршрутов, а удары по российским портам также начали затрагивать российский экспорт зерна.

Для Эрдогана это означает гораздо больше, чем дипломатический повод произнести очередную формулу о мире. Турция физически контролирует Босфор и Дарданеллы и остаётся ключевым государством для любой долгосрочной архитектуры безопасности Чёрного моря. Аналитик Carnegie Endowment Томас де Ваал подчёркивает, что Конвенция Монтрё даёт Анкаре уникальные возможности влиять на военно-морскую конфигурацию региона. После начала полномасштабной войны Турция ограничила проход военных кораблей через проливы и тем самым фактически стала одним из главных регуляторов военно-морской ситуации в Чёрном море.

Именно поэтому формула Эрдогана о «механизме постоянной безопасности коммерческого судоходства» выглядит гораздо серьёзнее обычного дипломатического заявления. За ней стоит турецкая попытка закрепить за собой центральную роль в будущей системе безопасности Чёрного моря. Carnegie прямо отмечает: Анкара хочет завершения войны, но одновременно не собирается просто передавать контроль над региональной архитектурой другим державам. Турецкая стратегия заключается скорее в управлении российским влиянием, чем в прямой конфронтации с Москвой.

В этом и состоит своеобразный турецкий парадокс. Эрдоган не становится противником России, но одновременно создаёт для Москвы пространство, в котором продолжение войны становится всё менее удобным с точки зрения собственных российских интересов. Турция не присоединилась к западным санкциям против России, сохраняет масштабные торговые и энергетические связи с Москвой и продолжает сотрудничество по «Аккую». Однако одновременно Анкара поддерживает территориальную целостность Украины, закрыла проливы для военных кораблей в соответствии с Конвенцией Монтрё, поставляла Украине вооружения и сохраняет дипломатический канал с Киевом. Именно эту модель CSIS характеризует как сложное стратегическое балансирование Турции между Россией и Западом.

Поэтому выражение «Эрдоган давит на Россию» требует уточнения. Давление здесь не обязательно означает угрозу или прямое противостояние. Это давление через географию, торговлю, судоходство, дипломатию и способность Анкары разговаривать с обеими сторонами. Турция имеет то, чего нет у большинства посредников: непосредственный контроль над входом в Чёрное море, исторически выстроенный канал общения с Кремлём и одновременно рабочие отношения с Киевом.

В этом отношении Эрдоган оказался в довольно необычном положении. Для России Турция одновременно является партнёром и потенциальным ограничителем. Москва заинтересована в турецких энергетических проектах, торговле, туристическом потоке, транспортных коридорах и взаимодействии в Чёрном море. Но именно эти взаимосвязи позволяют Анкаре поднимать вопросы, которые невозможно просто проигнорировать.

И Москва это понимает. Показательно, что после встречи в Бишкеке Кремль не объявил о каком-либо прорыве по Украине или о прекращении боевых действий. Более того, буквально в тот же период Владимир Путин публично заявлял, что Россия считает себя выигрывающей войну и сохраняет жёсткую позицию относительно украинского руководства как потенциального переговорного партнёра. Это показывает пределы дипломатического давления: Москва пока не демонстрирует готовности отказаться от своих основных военных целей.

Но одновременно возникает другой процесс. На Путина всё сильнее воздействуют не только западные государства. Его партнёры за пределами Запада также начинают подчёркивать цену продолжения конфликта. Нарендра Моди в Бишкеке публично призвал двигаться к миру и завершению войны. Для Нью-Дели это особенно примечательно, поскольку Индия одновременно сохраняет крупные закупки российской нефти и стратегические отношения с Москвой. Таким образом, индийская позиция демонстрирует: призыв к миру не обязательно означает переход на западную сторону конфликта.

Ещё важнее позиция Китая. Си Цзиньпин в Бишкеке говорил о необходимости мира, диалога и отказа от конфронтации, одновременно подтверждая углубление стратегического сотрудничества с Россией. Официальная китайская позиция поэтому принципиально отличается от западной: Пекин не присоединяется к кампании политического давления на Москву, но и не заинтересован в бесконечной войне, которая увеличивает глобальную нестабильность и экономические риски. Китай продолжает рассматривать отношения с Россией как стратегические и одновременно продвигает собственную концепцию многополярного мира и политического диалога.

Именно здесь Бишкекский саммит становится интереснее, чем может показаться на первый взгляд. Речь идёт не о создании единого фронта против России. Такого фронта нет. Китай не Индия, Индия не Турция, а Турция вообще остаётся членом НАТО. Но Москва всё чаще оказывается в ситуации, когда различные партнёры одновременно говорят ей о необходимости завершения войны — каждый со своей позиции и по своим причинам.

Это отличается от западного давления. Запад в значительной степени использует санкции, военную помощь Украине и экономическое ограничение российских ресурсов. Турция действует иначе. Её инструмент — посредничество плюс контроль над региональной инфраструктурой. Китай использует экономическую взаимозависимость и политический вес. Индия — стратегические отношения и огромный рынок. В совокупности возникает своеобразная система дипломатических ограничителей, в которой Москва не оказывается изолированной, но одновременно уже не может рассчитывать на безусловную политическую поддержку всех своих незападных партнёров.

Особенно важен здесь турецкий опыт 2022 года. Именно Анкара вместе с ООН участвовала в создании Черноморской зерновой инициативы, позволившей украинскому сельскохозяйственному экспорту выйти на мировой рынок. Россия впоследствии вышла из соглашения, однако сам факт его создания показал, что Турция способна договариваться с Москвой даже в условиях масштабного военного конфликта. Carnegie рассматривает именно эту способность как одну из причин, по которым европейские и натовские государства вынуждены учитывать Анкару в любой будущей архитектуре безопасности Чёрного моря.

Сегодня ситуация даже сложнее. Если атаки на торговые суда продолжатся, Турция получает прямой стимул усиливать дипломатическое вмешательство. Для Анкары это уже вопрос не только украинской или российской политики. Это вопрос безопасности собственных торговых маршрутов, продовольственной стабильности, судоходства и статуса Турции как главного регионального посредника.

И здесь возникает наиболее интересный вопрос: что именно Москва может получить от прекращения хотя бы части боевых действий в Чёрном море? Ответ очевиден — безопасность собственного судоходства, снижение угрозы для портовой инфраструктуры, уменьшение рисков для нефтяного и зернового экспорта и сохранение каналов экономического взаимодействия с Турцией. Для Анкары это создаёт возможность предложить Москве не абстрактный «мир», а конкретный пакет взаимных интересов.

Именно поэтому турецкая дипломатия может оказаться эффективнее громких политических деклараций. Эрдоган не требует от Путина публичной капитуляции и не ставит его перед необходимостью признать поражение. Вместо этого Москва получает возможность обсуждать ограниченные соглашения, которые можно представить внутри России как прагматические меры безопасности, а не как отказ от заявленных целей войны.

При этом было бы ошибкой считать, что Москва уже готова остановиться. Никаких подтверждённых признаков такого решения после Бишкекского саммита не появилось. Более того, в сентябре Кремль продолжал связывать возможный прогресс в переговорах с условиями, которые остаются предметом серьёзных разногласий. Даже когда Москва позитивно отреагировала на предложение о взаимном моратории на удары по энергетической инфраструктуре, российская сторона одновременно выдвигала дополнительные условия, включая вопросы санкций и безопасности коммерческого судоходства.

Поэтому нынешнюю ситуацию правильнее описывать не как «Эрдоган заставляет Путина остановиться», а как формирование нового давления вокруг российского решения о продолжении войны. И это давление приходит сразу с нескольких направлений. Запад продолжает использовать экономические ограничения. Украина сохраняет способность наносить удары по российской инфраструктуре. Китай говорит о необходимости диалога и стабильности. Индия всё громче говорит о мире. А Турция предлагает конкретный дипломатический механизм, который затрагивает одну из наиболее чувствительных для Москвы зон — Чёрное море.

Причём Анкара одновременно укрепляет собственное положение. Эрдоган после Бишкекского саммита заявил, что Турция заинтересована в полноценном членстве в ШОС, но специально подчеркнул, что это не означает разрыва с Западом. Это очень характерная формула современной турецкой внешней политики: не выбирать между Востоком и Западом, а использовать связи с обоими направлениями для увеличения собственного стратегического веса.

В этом смысле Бишкек показал не столько изменение российской позиции, сколько изменение окружающей Путина дипломатической среды. Россия остаётся одним из главных игроков Евразии и сохраняет тесные отношения с Китаем, Индией и Турцией. Но именно эти отношения одновременно становятся каналами, через которые Москва получает всё больше сигналов о необходимости искать выход из войны.

Главная интрига теперь заключается в том, сможет ли Эрдоган перевести эти сигналы в конкретный переговорный механизм. Если Анкаре удастся добиться устойчивого режима безопасности коммерческого судоходства в Чёрном море, это может стать первым практическим элементом более широкой деэскалации. Если же Москва и Киев продолжат воспринимать Чёрное море прежде всего как театр военных операций, турецкая дипломатия столкнётся с тем же препятствием, которое уже несколько лет блокирует многие мирные инициативы: стороны пока по-разному оценивают цену войны и цену компромисса.

Именно поэтому сегодняшний Эрдоган интересен не как человек, который якобы уже «поставил Москву на колени», а как политик, пытающийся изменить саму конструкцию конфликта. Турция не способна единолично заставить Россию прекратить войну. Но она способна сделать Чёрное море пространством, где продолжение конфликта становится всё более дорогостоящим, а переговоры — всё более практичными.

И если Москва действительно когда-нибудь решит перейти от военной стратегии к политическому урегулированию, Турция почти наверняка окажется среди тех государств, через которые этот переход будет проходить. У Анкары есть проливы, Чёрное море, экономические связи с Россией, отношения с Киевом, членство в НАТО и опыт посредничества. В современной геополитике такой набор инструментов встречается крайне редко.

Поэтому главный вопрос после Бишкекского саммита звучит уже не так: «Заставил ли Эрдоган Путина остановиться?» Пока нет. Гораздо важнее другое: сможет ли Эрдоган создать для Москвы такие условия, при которых остановка войны станет не уступкой Турции, а рациональным выбором самой России? Именно от ответа на этот вопрос будет зависеть, станет ли нынешняя турецкая дипломатическая активность очередным раундом переговоров или началом более серьёзного процесса вокруг Чёрного моря.

Агиль Гахраманов