В центре политического дискурса Грузии вновь оказался человек, чье влияние давно уже измеряется не официальными должностями, а способностью задавать повестку даже из-за тюремной решетки. Находящийся в тюрьме экс-президент Михаил Саакашвили выступил с резким заявлением, в котором фактически обвинил грузинскую оппозицию в коллективном предательстве, малодушии или политической апатии, поставив под сомнение саму способность оппозиционных сил противостоять действующей власти.

Поводом для столь жесткой тирады стали слова премьер-министра Ираклия Кобахидзе, возложившего на «преступный режим Саакашвили» ответственность за развязывание войны в августе 2008 года. Однако значение реакции бывшего президента выходит далеко за рамки очередного спора вокруг его политического наследия. В его словах проявился гораздо более глубокий конфликт — не только между Саакашвили и «Грузинской мечтой», но и внутри самой оппозиции, которая пытается определить, каким образом ей противостоять власти и какую роль в этом процессе должен играть бывший президент.

Саакашвили рисует картину, в которой «секундомер существования или несуществования Грузии включен», а страна на фоне всеобщего молчания якобы движется к критической точке. Столь апокалиптическая риторика призвана не только предупредить об опасности, но и пристыдить тех, кто, по его мнению, обязан был бы занять более активную позицию. Он называет сразу несколько возможных причин пассивности оппозиции: откровенную продажность, страх перед уголовным преследованием, нежелание действовать в его интересах или банальную апатию, когда политики предпочитают отдыхать на пляжах вместо выполнения своего политического долга.

Эти обвинения действительно отражают существующую проблему — грузинская оппозиция остается раздробленной и испытывает сильное давление со стороны власти. Однако объяснение Саакашвили нельзя принимать как единственное. Политическая пассивность может быть следствием не только страха или коррупции, но и стратегического расчета: часть оппозиционных сил заинтересована в том, чтобы дистанцироваться от бывшего президента, чье имя остается одним из наиболее поляризующих факторов грузинской политики.

Именно здесь проявляется главный парадокс нынешнего положения Саакашвили. Он по-прежнему обладает значительным мобилизационным потенциалом и способен заставить оппозицию обсуждать те вопросы, которые в противном случае могли бы оставаться на периферии политической повестки. Но одновременно его фигура затрудняет создание максимально широкой оппозиционной коалиции. Для части оппозиции проблема заключается не в том, что Саакашвили недостаточно активно выступает против «Грузинской мечты», а в том, что возвращение к его персональному лидерству способно оттолкнуть избирателей, которые выступают против нынешней власти, но не хотят возвращения к политической модели периода его президентства. Поэтому конфликт вокруг Саакашвили — это не просто спор о лидерстве. Это спор о том, должна ли грузинская оппозиция строиться вокруг конкретной политической фигуры или вокруг более широкого консенсуса между различными силами.

Эта проблема особенно заметна внутри самого «Единого национального движения», основанного Саакашвили. Находясь в заключении, бывший президент продолжает активно влиять на внутрипартийную дискуссию, продвигает идею масштабного обновления и называет возможных кандидатов на руководство партией. Для сторонников Саакашвили это свидетельствует о его способности сохранять политическую субъектность даже в условиях заключения. Для его критиков, напротив, это подтверждение того, что бывший президент по-прежнему пытается определять стратегию партии из-за ее пределов и тем самым затрудняет формирование нового поколения лидеров. В этом смысле внутрипартийные противоречия отражают более широкую проблему всей оппозиции: она должна одновременно сохранять преемственность борьбы с нынешней властью и искать новую политическую идентичность, не сводящуюся к возвращению в прошлое.

Поэтому особенно показательно, что в своем последнем заявлении Саакашвили не ограничился критикой властей, а фактически поставил вопрос о дееспособности самой оппозиции. Он утверждает, что часть общества действительно верит российской пропаганде, часть является прямыми предателями, однако большинство, по его мнению, оказалось в состоянии апатии и пассивно ожидает исхода войны в Украине, словно победа Киева автоматически приведет к падению нынешнего грузинского руководства. Этот тезис заслуживает более серьезного внимания, поскольку затрагивает одну из ключевых особенностей грузинской политики последних лет — ожидание того, что изменение внешнего геополитического контекста способно решить внутренние политические противоречия.

Такое ожидание действительно может деморализовать оппозицию, однако его нельзя объяснять исключительно апатией. Для части политических сил расчет на развитие событий вокруг Украины может быть вполне рациональной стратегией: война изменила баланс сил в регионе, отношения Грузии с Россией и Западом, а также политические возможности самой «Грузинской мечты». Но здесь возникает важный вопрос: способна ли внешняя победа Украины автоматически привести к политическим изменениям внутри Грузии? Очевидно, нет. Даже самое серьезное изменение регионального баланса не заменит внутренней организации, политической мобилизации и способности оппозиции предложить обществу убедительную альтернативу. Именно в этом смысле критика Саакашвили имеет определенное основание: ожидание внешнего перелома не может служить заменой собственной политической стратегии.

При этом его оценка происходящего остается односторонней. Если оппозиция действительно демонстрирует признаки слабости, то причиной этого является не только отсутствие мужества или патриотизма. На ее положение влияют и давление со стороны государственных институтов, и уголовные дела против оппозиционных политиков, и разногласия между самими партиями, и отсутствие единого представления о том, каким должно быть будущее страны после смены власти.

Особенно остро эти противоречия проявляются в вопросе войны 2008 года, который вновь оказался в центре политической борьбы. Кобахидзе использует ответственность Саакашвили за начало войны как важнейший элемент политического нарратива «Грузинской мечты», тогда как бывший президент воспринимает подобные заявления как попытку переложить на грузинскую сторону всю ответственность за трагические события.

Однако рассматривать события августа 2008 года исключительно через призму того, кто нанес первый масштабный удар, было бы столь же упрощенно. Для грузинского руководства операция в Цхинвальском регионе была попыткой восстановить контроль над оккупированной территорией. При этом Грузия оказалась в крайне сложной геополитической ситуации: Россия последовательно поддерживала сепаратистские территории, тогда как западные государства, несмотря на формальную поддержку территориальной целостности Грузии, не были готовы предоставить Тбилиси реальные гарантии безопасности или идти на прямую конфронтацию с Москвой.

В грузинском политическом дискурсе существует и более жесткая трактовка этих событий: Тбилиси оказался в положении, когда российская заинтересованность в сохранении контроля над Абхазией и Цхинвальским регионом фактически совпала с нежеланием западных государств допустить масштабную конфронтацию с Москвой ради изменения сложившегося статус-кво. С этой точки зрения решение Саакашвили попытаться восстановить контроль над Цхинвальским регионом было не просто импульсивным началом войны, а попыткой силой изменить ситуацию, которую Тбилиси считал результатом многолетней российской поддержки сепаратизма. Однако последующая реакция Запада продемонстрировала пределы его готовности защищать Грузию непосредственно перед лицом российской военной силы.

При этом это не отменяет ответственности грузинского руководства за решение начать военную операцию и не позволяет игнорировать выводы международного расследования о последовательности событий. Но столь же неправильно сводить всю войну к формуле «Саакашвили начал войну». За решением Тбилиси стояла попытка изменить существовавший территориальный статус-кво, за которой последовало масштабное российское военное вмешательство, далеко вышедшее за пределы непосредственной защиты российских сил. Поэтому войну 2008 года точнее рассматривать как результат столкновения нескольких факторов — стремления Грузии восстановить территориальную целостность, российской стратегии сохранения влияния на Южном Кавказе, просчетов грузинского руководства и ограниченной готовности Запада противостоять Москве.

Именно поэтому нынешняя дискуссия вокруг 2008 года важна не только как спор о прошлом. Она используется для формирования представления о том, кто способен гарантировать безопасность Грузии в будущем. «Грузинская мечта» стремится представить собственную осторожную политику в отношении России как средство предотвращения новой войны, тогда как Саакашвили и его сторонники видят в такой политике капитуляцию перед российским давлением. В результате трагедия 2008 года превращается из исторического события в инструмент современной борьбы за определение самой модели внешней и внутренней политики Грузии.

На этом фоне особенно серьезно звучит другое обвинение Саакашвили — утверждение о том, что Бидзина Иванишвили якобы по поручению Москвы готовит почву для официального признания независимости Абхазии и Цхинвальского региона. Это заявление нельзя автоматически воспринимать как установленный факт: публичных доказательств существования такого решения или готовящегося документа представлено не было. Однако и полностью игнорировать этот тезис невозможно, поскольку он возникает на фоне заметного изменения риторики грузинских властей в отношении войны 2008 года и ответственности прежнего руководства.

Именно здесь особенно важно отделять политическое предположение от подтвержденного намерения. Грузинская власть продолжает официально выступать за территориальную целостность страны, а Тбилиси предпринимает дипломатические шаги, направленные, в частности, на пересмотр международного признания Абхазии и Цхинвальского региона отдельными государствами. Поэтому утверждение о готовящемся признании требует доказательств и не может рассматриваться как уже свершившийся политический факт.

Тем не менее сама возможность подобного изменения политической линии настолько чувствительна для грузинского общества, что она становится мощным инструментом политической мобилизации. Саакашвили пытается представить молчание общества как сигнал власти о том, что сопротивления возможной территориальной уступке не последует. Тем самым территориальный вопрос используется им не только для критики «Грузинской мечты», но и для давления на собственных оппонентов: если они не реагируют, значит, утверждает бывший президент, они фактически соглашаются с происходящим. В этом заключается политическая сила его аргумента, но одновременно и его слабость: чрезмерно категоричная риторика способна превращать сложный вопрос безопасности в очередную часть внутрипартийной конфронтации.

В конечном счете, нынешняя ситуация действительно складывается в пользу правящей партии. «Грузинская мечта» получает возможность одновременно использовать тему войны 2008 года, страх перед новой российско-грузинской конфронтацией и внутреннюю раздробленность оппозиции. Чем сильнее оппозиционные силы спорят между собой о лидерстве и стратегических приоритетах, тем проще власти представить их как неспособных обеспечить стабильность и безопасность. Но это преимущество власти нельзя объяснять только слабостью ее противников. Оно стало возможным благодаря сочетанию институционального контроля, давления на оппозиционные структуры, политической поляризации и отсутствия у оппонентов власти единой убедительной модели будущего страны.

Именно поэтому обращение Саакашвили к Украине в финальной части его заявления имеет особое значение. Он отмечает, что, в отличие от апатичных грузин, большинство украинцев, согласно приводимым им данным, сохраняет веру в победу и готовность продолжать сопротивление столько, сколько потребуется. Сравнение здесь используется не столько для описания Украины, сколько как политический упрек грузинскому обществу. Однако украинский опыт одновременно демонстрирует и ограниченность такого подхода: общественная стойкость сама по себе не создает политической стратегии, а внешняя победа не гарантирует автоматической трансформации внутренней политики другой страны.

В итоге заявление Саакашвили следует рассматривать не просто как очередную эмоциональную атаку на оппозицию. Оно отражает главный парадокс современной грузинской политики. Бывший президент остается одним из немногих оппозиционных политиков, способных из тюрьмы формировать национальную повестку и заставлять других реагировать на свои заявления. Но одновременно его политическое наследие, персонализация оппозиционной борьбы и попытка сохранить влияние на ее стратегию становятся одним из факторов, затрудняющих формирование максимально широкого объединения против власти. Поэтому вопрос сегодня заключается не только в том, достаточно ли активна грузинская оппозиция. Гораздо важнее понять, способна ли она выйти за пределы персонального противостояния Саакашвили и «Грузинской мечты» и предложить обществу самостоятельный проект будущего.

Именно от ответа на этот вопрос во многом зависит, станет ли нынешняя политическая пассивность временным состоянием или превратится в долгосрочную структурную слабость оппозиции. Саакашвили предупреждает о том, что страна приближается к критической точке. Но его собственное заявление одновременно демонстрирует и другую проблему: невозможно мобилизовать общество исключительно страхом перед катастрофой, если политические силы, призывающие к сопротивлению, сами не способны договориться о том, кто, каким образом и ради какой политической цели должен вести эту борьбу. В этом смысле главный вызов для грузинской оппозиции сегодня заключается не только в противостоянии власти, но и в преодолении собственной внутренней зависимости от прошлого.

Автор

Заур Нурмамедов