Решение Палаты представителей Ливии одобрить соглашение с Турцией о разграничении морских зон меняет не столько юридический статус спорной линии в Средиземном море, сколько политический баланс вокруг нее. Меморандум, подписанный Анкарой и правительством в Триполи в ноябре 2019 года, почти семь лет оставался символом раскола самой Ливии: запад страны его поддерживал, тогда как восточная Палата представителей, связанная с лагерем Халифы Хафтара, отвергала и соглашение, и политическое сотрудничество с Турцией. 20 октября 2026 года парламент в Бенгази не просто единогласно одобрил меморандум, но и отменил собственные решения 2020 года о его непризнании и разрыве политических отношений с Анкарой.

Для Турции это результат значительно более важный, чем формальное подтверждение документа шестилетней давности. Анкара пока не выиграла международно-правовой спор о морской границе. Она добилась другого: соглашение, которое ее противники могли представлять как договоренность с одной стороной ливийской гражданской войны, теперь поддерживает и политический центр востока страны. Тем самым Турция укрепляет главный тезис своей средиземноморской стратегии — будущую конфигурацию морских зон, энергетических проектов и коммуникаций в регионе невозможно определять без учета ее интересов.

В основе конфликта лежит география. Соглашение 2019 года проводит морскую границу между турецким и ливийским побережьями через Восточное Средиземноморье. Анкара исходит из принципа справедливого разграничения и придает особое значение протяженности материкового побережья, считая, что острова в определенных обстоятельствах не должны автоматически получать такое же влияние на разграничение континентального шельфа и исключительных экономических зон, как материковые территории. Греция исходит из иной трактовки: ее острова, включая Крит, Родос, Карпатос и Кастелоризо, обладают правом на морские зоны. Именно поэтому Афины считают турецко-ливийскую линию юридически несостоятельной. Турция, в отличие от Греции, не является участницей Конвенции ООН по морскому праву 1982 года, что дополнительно усложняет юридический спор.

Но юридическая полемика скрывает более фундаментальное противоречие. Греция обладает мощным географическим преимуществом — цепью островов, протянувшейся через Эгейское и Восточное Средиземноморье. Турция пытается компенсировать эту островную географию политическими соглашениями с государствами противоположного берега. Ливия оказалась идеальным партнером: ее побережье позволяет Анкаре противопоставить греческому видению морского пространства собственную конфигурацию, связывающую турецкий берег с Северной Африкой.

Поэтому значение меморандума нельзя измерять только квадратными километрами потенциальной исключительной экономической зоны. Для Анкары гораздо важнее не допустить возникновения регионального порядка, при котором Греция, Кипр, Египет и другие государства смогут договариваться об энергетике и морских коммуникациях в обход Турции. Даже спорное притязание становится инструментом силы, если оно заставляет правительства, энергетические компании и инвесторов учитывать позицию государства, которое это притязание выдвигает.

Именно в этом заключается стратегическая ценность турецко-ливийской линии. Анкаре необязательно доказать, что каждый участок обозначенной ею зоны содержит крупные запасы газа. Ей достаточно добиться положения, при котором разведка, бурение, прокладка трубопроводов или других коммуникаций через спорные районы становятся политически и коммерчески сложнее без согласования с Турцией. Иными словами, речь идет не только о контроле над ресурсами, но и о способности влиять на доступ к ним.

События октября особенно важны потому, что меняется не карта, а система региональных союзов. В 2019–2020 годах расстановка сил выглядела значительно яснее. Турция поддерживала правительство в Триполи и своим военным вмешательством помогла ему остановить наступление сил Хафтара. Египет, напротив, был одним из главных внешних партнеров восточной Ливии. Греция также рассчитывала на Бенгази как на противовес турецкому присутствию. В августе 2020 года Афины и Каир заключили собственное соглашение о частичном разграничении исключительных экономических зон, ставшее прямым политическим ответом на турецко-ливийский меморандум.

Шесть лет спустя именно парламент восточной Ливии одобряет соглашение, против которого выступает Египет. В этом и заключается один из наиболее показательных результатов турецкой политики. Анкара сумела перейти от конфронтации с востоком Ливии к взаимодействию с ним, не отказавшись при этом от своих позиций в Триполи. Турция постепенно превращается из покровителя одной стороны ливийского конфликта в державу, способную работать с обоими центрами силы.

Для Каира это особенно неприятный сигнал. Египет сохраняет тесные связи с востоком Ливии, рассматривая соседнюю страну как важнейшее направление собственной безопасности. Однако теперь его ливийские партнеры поддержали соглашение, которое Каир считает противоречащим своим интересам. Египетская реакция показывает серьезность ситуации: после голосования Бенгази Каир и Афины вновь отвергли меморандум, а 22 октября начали обсуждать возможность продолжения разграничения греко-египетской исключительной экономической зоны дальше на восток, в направлении Кипра. Таким образом, противостояние все отчетливее превращается в конкуренцию двух систем морских границ.

Формируется своеобразная геополитика линий. Турция и Ливия проводят одну линию через Средиземное море; Греция и Египет противопоставляют ей другую. За каждой картой постепенно возникает собственная система партнерств, экономических интересов и аргументов международного права. Поэтому спор о координатах фактически становится спором о том, какая региональная архитектура в конечном счете будет признана политической реальностью.

Решение Бенгази одновременно показывает пределы прежней системы блоков. Еще несколько лет назад Восточное Средиземноморье все отчетливее делилось на Турцию и противостоящую ей комбинацию Греции, Кипра и Египта, к которой по отдельным вопросам примыкал Израиль. Теперь эта конструкция становится менее однозначной. Израиль также выступил против решения ливийского парламента, однако сам факт того, что восточная Ливия перешла на сторону Анкары в ключевом для нее вопросе, показывает способность Турции проникать в политическое пространство, которое раньше считалось территорией влияния ее конкурентов.

Особенно символично, что одним из сторонников нового курса выступил Саддам Хафтар, сын Халифы Хафтара и одна из наиболее влиятельных фигур восточноливийской системы. Он назвал Турцию значительной региональной силой и представил соглашение как инструмент защиты экономических интересов Ливии. Это еще не доказывает существования какой-либо масштабной политической сделки между Анкарой и семьей Хафтара, однако показывает изменение восприятия Турции в Бенгази: из государства, которое несколько лет назад непосредственно препятствовало военной победе Хафтара, она превращается в потенциального партнера восточной Ливии.

Для восточноливийских элит в таком развороте также есть рациональный расчет. Сотрудничество с Анкарой позволяет им диверсифицировать внешние связи и уменьшить зависимость от традиционных партнеров. Для Турции выгода еще очевиднее: если отношения с Бенгази будут развиваться, сохранность ее экономических и стратегических позиций в Ливии будет меньше зависеть от того, какая именно политическая сила в будущем получит контроль над всей страной. Именно поэтому одобрение меморандума имеет значение, выходящее далеко за рамки морского права.

Ливия для Анкары — не только источник потенциальных энергетических контрактов. Это государство с крупнейшими запасами нефти в Африке, протяженным средиземноморским побережьем и стратегическим положением между Магрибом, Сахелем и Южной Европой. Устойчивое присутствие здесь дает Турции выход в Центральное Средиземноморье и одновременно расширяет ее влияние на процессы, чувствительные для Европы: энергетику, миграционные маршруты и безопасность Северной Африки.

В этом смысле турецко-ливийское соглашение является частью более широкой политики Анкары. Турция стремится превратить свое положение между Черным морем, Кавказом, Ближним Востоком и Средиземноморьем в систему взаимосвязанных рычагов влияния. Ливия добавляет к этой географии североафриканское направление. Чем больше региональных процессов завязано на взаимодействие с Турцией, тем труднее ее партнерам и конкурентам изолировать отдельный спор и оказывать давление на Анкару исключительно по нему.

Это важно и для Запада. Турция и Греция — союзники по НАТО, поэтому спор между ними принципиально отличается от обычного территориального противостояния. Для США приоритетом остается предотвращение конфликта между двумя членами альянса. После нынешней ратификации Вашингтон вновь призвал партнеров в Восточном Средиземноморье решать морские споры путем добросовестных переговоров. Такая осторожность объективно ограничивает возможности Афин добиться безоговорочной западной поддержки своей позиции и оставляет пространство для турецкой дипломатии.

Однако говорить о победе Турции в самом споре пока рано. Греция категорически не признает меморандум, утверждая, что Турция и Ливия не имеют противоположных или смежных берегов, позволяющих провести такую границу без учета находящихся между ними греческих островов. Европейский союз также отвергает турецко-ливийскую конструкцию, а Египет и Кипр выступают против нее. Одобрение соглашения в Бенгази усиливает политическую позицию Анкары и снимает важное внутриливийское противоречие, но не превращает спорную линию в общепризнанную международную границу.

Более того, именно практическая реализация меморандума способна стать наиболее опасным этапом противостояния. Пока государства спорят заявлениями и картами, конфликт остается преимущественно дипломатическим. Ситуация изменится, если Турция и Ливия начнут выдавать лицензии на разведку или бурение в районах, которые Греция считает своей морской юрисдикцией. Появление там исследовательских или буровых судов может потребовать военно-морского сопровождения и превратить юридический спор в кризис безопасности.

Поэтому следующим важным индикатором будет не очередное дипломатическое заявление, а практические действия: выдача лицензий, проведение сейсмических исследований, направление исследовательских судов, дальнейшее разграничение греко-египетской ИЭЗ и готовность восточной и западной частей Ливии совместно обеспечивать выполнение меморандума. Именно на этом этапе станет понятно, является ли октябрьское голосование прежде всего дипломатическим жестом или началом фактического изменения порядка в Средиземном море.

История соглашения при этом сама по себе демонстрирует масштаб произошедшего сдвига. В 2019 году Анкара заключила его с находившимся под военным давлением правительством Триполи. В 2020 году Турция помогла этому правительству сорвать наступление Хафтара, а восточный парламент разорвал отношения с Анкарой и отверг турецко-ливийские договоренности. Греция и Египет ответили собственным соглашением о морских зонах. Затем Турция начала нормализовать отношения с Каиром и одновременно выстраивать связи с восточной Ливией. В октябре 2026 года тот самый политический лагерь, против которого фактически воевала Турция, одобрил один из важнейших инструментов ее средиземноморской стратегии.

В этом заключается главное геополитическое значение произошедшего. Турция пока не доказала международному сообществу правомерность своей карты Восточного Средиземноморья. Но она существенно укрепила способность заставлять другие государства считаться с этой картой. Это разные вещи — и в политике второе иногда оказывается не менее важным, чем первое.

Анкара выиграла пока не спор о том, где юридически должна проходить морская граница. Она добилась более практического результата: значительно усложнила создание региональной системы, из которой Турцию можно было бы исключить. Теперь Греция и Египет отвечают собственной линией разграничения, ЕС сохраняет юридическое давление, Израиль выступает против ливийского решения, а Вашингтон призывает стороны договариваться. За спором о морском праве все отчетливее проступает борьба за право определять правила игры в Восточном Средиземноморье.

Именно поэтому настоящее значение решения Бенгази проявится не на карте, а в следующем раунде региональной политики. Если Турция сумеет превратить поддержку обоих ливийских центров силы в устойчивое экономическое и стратегическое присутствие, меморандум 2019 года станет не просто спорным соглашением о координатах, а одним из инструментов формирования нового баланса сил. Если же Греция и Египет сумеют закрепить альтернативную систему разграничения и привлечь к ней достаточную международную поддержку, Восточное Средиземноморье получит две конкурирующие геополитические карты.

Таким образом, главный вопрос уже не в том, существует ли турецко-ливийский меморандум: после решения Бенгази политически оспаривать сам факт его существования стало значительно сложнее. Вопрос в том, сможет ли Анкара превратить спорную линию на карте в устойчивую границу влияния. Ответ на него определит не только судьбу потенциальных энергетических ресурсов, но и то, кто в ближайшие годы будет устанавливать правила в Восточном Средиземноморье.

Заур Нурмамедов