Государственный долг, пенсионные протесты, рост зарегистрированных проявлений ненависти, потеря прежних позиций в Африке и парламентская нестабильность — какое наследие оставляет президент, обещавший обновить Францию?

Эмманюэль Макрон пришёл к власти в 2017 году с обещанием обновить Францию, преодолеть старое противостояние левых и правых, вернуть стране экономическую динамику и сделать её одним из главных центров европейской политики. Он позиционировал себя как представителя нового поколения европейских лидеров — технократа, реформатора и сторонника сильной Европы, способной самостоятельно определять свою судьбу. Однако к завершению его президентской эпохи главный вопрос звучит уже иначе: насколько обещанное обновление соответствовало реальному положению страны? И почему президент, который рассчитывал стать символом французского возрождения, оказался в центре столь глубокого кризиса доверия?

Чтобы ответить на этот вопрос, недостаточно перечислить неудачные решения Елисейского дворца или обвинить одного человека во всех проблемах Франции. Французские экономические трудности, социальные противоречия и кризис политического представительства складывались десятилетиями. Но именно президентство Макрона стало периодом, когда многие из этих противоречий обострились, а его собственный стиль управления превратил часть реформ в символ отчуждения власти от общества. История Макрона поэтому представляет собой не просто биографию политика, которому перестали доверять, а серьёзный урок о пределах технократического управления, цене политического высокомерия и опасности подмены общественного согласия административным нажимом.

Самый наглядный показатель политического наследия Макрона — состояние государственных финансов. По данным французского Национального института статистики и экономических исследований INSEE, в 2025 году государственный долг достиг 115,6% ВВП, тогда как годом ранее составлял 112,6%. Дефицит бюджета в 2025 году равнялся 5,1% ВВП, или 152,5 млрд евро. Для сравнения: в 2017 году, когда Макрон пришёл к власти, дефицит составлял около 3,4% ВВП. Таким образом, спустя годы разговоров о модернизации государства Франция остаётся с огромными финансовыми обязательствами, а правительству приходится искать средства для их обслуживания и одновременно объяснять гражданам, почему на общественные услуги не хватает денег. Эти цифры не означают, что весь долг возник по вине одного президента: на них повлияли пандемия, энергетический кризис, старение населения и прежние решения разных правительств. Но ответственность за бюджетную политику в годы своего президентства Макрон разделить с предшественниками уже не может.

Особенно болезненно выглядит сочетание слабого экономического роста и бюджетных ограничений. Согласно INSEE, французская экономика выросла на 1,5% в 2024 году, но лишь на 0,8% в 2025-м; покупательная способность располагаемого дохода домохозяйств на единицу потребления в 2025 году сократилась на 0,7% после роста годом ранее. Это уже не картина динамичного экономического рывка, который мог бы укрепить доверие к власти. При этом было бы неверно утверждать, будто французская экономика за время Макрона вообще не росла: восстановление после пандемии было заметным, а занятость в предыдущие годы улучшалась. Проблема в другом — рост оказался недостаточно устойчивым, чтобы снять структурные трудности, а бюджетный манёвр государства сузился. Страна с развитой промышленностью, высококвалифицированными кадрами и огромным внутренним рынком не должна привыкать к тому, что каждый новый бюджет превращается в политический кризис.

Политическая цена этой ситуации проявляется в повседневной жизни. Для семьи важны не только красивые показатели ВВП, но и счета за электричество, стоимость продуктов, аренда жилья, транспорт, налоги и возможность откладывать деньги на будущее. Для предпринимателя важны предсказуемые правила, доступ к финансированию и уверенность, что завтрашние решения правительства не обрушат сегодняшние расчёты. Когда бюджетная экономия становится постоянной темой, а политическая нестабильность затрудняет долгосрочное планирование, страдает не только статистика — страдает ощущение, что государство способно обеспечить нормальную перспективу. Именно поэтому наследие Макрона нельзя измерять одной цифрой экономического роста. Следует смотреть на весь баланс: сколько страна производит, сколько занимает, как распределяются расходы и насколько граждане ощущают улучшение своей жизни. На этом уровне обещание эффективного управления сталкивается с неудобным вопросом: если государство действительно стало эффективнее, почему оно входит в заключительную часть президентского срока с таким тяжёлым финансовым грузом?

Пенсионная реформа стала одним из самых ярких символов разрыва между президентской властью и значительной частью общества. В 2023 году правительство провело повышение установленного пенсионного возраста с 62 до 64 лет, несмотря на масштабные протесты и сопротивление профсоюзов. Для сторонников реформы это был способ обеспечить финансовую устойчивость системы в условиях старения населения. Но для многих французов спор касался не только возраста выхода на пенсию. Люди увидели в нём вопрос справедливости: почему гражданам предлагают дольше работать, если они не уверены, что их труд достойно оплачивается, государственные службы доступны, а усилия распределяются между всеми социальными группами честно? Использование конституционного механизма статьи 49.3 для продвижения реформы без обычного голосования по существу усилило впечатление, что исполнительная власть предпочитает процедурную победу общественному согласию. Закон можно принять юридически, но нельзя тем же способом заставить общество считать его справедливым. И здесь Макрон проиграл важнейшую политическую битву: даже когда государство добивается результата, оно рискует потерять легитимность в глазах граждан, если не умеет объяснять, убеждать и слышать возражения.

Кризис доверия не ограничился пенсионной реформой. В июне 2024 года, после поражения президентского лагеря на выборах в Европарламент, Макрон неожиданно распустил Национальное собрание и назначил досрочные парламентские выборы. Решение, которое должно было переформатировать политическую ситуацию, привело к ещё более раздробленному парламенту и осложнило формирование устойчивого большинства. Это стало примером политического риска, который президент взял на себя, но последствия которого вынуждена была разделять вся страна. Когда лидер постоянно говорит о необходимости стабильности, а затем сам запускает процесс, после которого стабильность становится труднодостижимой, у общества возникает закономерный вопрос: был ли это тщательно просчитанный стратегический ход или ставка на то, что политическая реальность подчинится личной воле президента? Франция не перестала быть демократией, но управляемость её политической системы оказалась серьёзно ослаблена. И это особенно опасно в момент, когда стране нужны трудные решения по бюджету, промышленности, образованию, миграции и безопасности.

Нельзя измерить моральный дух нации одним экономическим показателем. Но его можно оценивать по тому, насколько люди доверяют институтам, насколько спокойно чувствуют себя в общественных местах, способны ли обсуждать политические разногласия без ненависти и верят ли в возможность улучшения жизни. Во Франции последних лет эти вопросы стали особенно острыми. Протесты «жёлтых жилетов», столкновения вокруг пенсионной реформы, беспорядки после гибели подростка Нахеля Мерзука в июне 2023 года, а затем парламентская нестабильность показали, насколько глубоко общество разделено. Было бы упрощением приписать все эти явления лично Макрону: социальные конфликты и проблемы интеграции возникли задолго до его избрания. Но президент, обещавший преодолеть старые расколы, так и не смог создать устойчивое ощущение общей национальной цели. Вместо того чтобы стать арбитром, способным объединить различные социальные группы, он нередко воспринимался противниками как символ закрытой управленческой элиты, которая говорит с населением языком реформ, но недостаточно слышит его повседневные тревоги.

Особенно тревожны данные о расизме, ксенофобии и религиозной ненависти. Согласно французской Национальной консультативной комиссии по правам человека (CNCDH), в 2025 году полиция и жандармерия зарегистрировали 9 737 преступлений и правонарушений расистского, ксенофобского или антирелигиозного характера — на 5% больше, чем в 2024 году. Министерство внутренних дел отдельно сообщило о более чем 16 400 зарегистрированных нарушениях, включая преступления, правонарушения и менее тяжкие проступки. Эти категории нельзя складывать между собой: они описывают разные уровни учёта, а не независимые группы событий. При этом CNCDH подчёркивает масштаб недорегистрации: по данным исследования виктимизации, около 1,2 миллиона жителей Франции старше 14 лет ежегодно сообщают, что сталкивались хотя бы с одним проявлением расизма, тогда как до правоохранительных органов доходит лишь небольшая часть таких случаев.

Отдельного внимания заслуживает рост антимусульманских инцидентов. По данным Министерства внутренних дел Франции, в 2025 году было зарегистрировано 326 таких случаев — на 88% больше, чем годом ранее. В эту статистику входят физические нападения, словесные оскорбления и проявления ненависти в интернете. Эти цифры не позволяют утверждать, что каждый случай произошёл по вине правительства или что всё французское общество стало исламофобским. Они, однако, показывают, что защита граждан от дискриминации остаётся серьёзной проблемой. В стране, которая провозглашает свободу совести и равенство перед законом, мусульманин не должен становиться подозреваемым только из-за имени, внешности или религиозной практики. Столь же недопустимо превращать борьбу с экстремизмом в коллективное подозрение по отношению к целой религиозной общине. Политика, которая не умеет одновременно обеспечивать безопасность и защищать гражданские свободы, оставляет пространство для радикализации с обеих сторон.

Не менее показательно положение с антисемитизмом. В 2025 году французские власти зарегистрировали 1 320 антисемитских инцидентов. Это на 16% меньше, чем в 2024 году, но остаётся исторически высоким уровнем:

Министерство внутренних дел указывает, что за последние 25 лет столь высоких показателей не было в течение трёх последовательных лет, как в период после 7 октября 2023 года. По данным ведомства, 67% зарегистрированных антисемитских проявлений в 2025 году включали агрессию в адрес людей, словесные нападения или ненависть в интернете. Одновременно число других расистских и ксенофобских инцидентов, не отнесённых к антисемитским или антимусульманским категориям, выросло на 17%, до 1 643 случаев. Эти данные требуют аккуратности: рост зарегистрированных случаев не означает автоматически, что все изменения вызваны президентской политикой, поскольку на статистику влияют международные конфликты, готовность людей обращаться в полицию и методы учёта. Но государство обязано отвечать за то, чтобы ненависть не становилась привычной частью общественной жизни. Когда евреи боятся демонстрировать свою идентичность, мусульмане сталкиваются с коллективной стигматизацией, а люди иностранного происхождения опасаются, что их заранее сочтут чужими, проигрывает сама Французская республика.

На международной арене Макрон стремился представить Францию как державу, способную вести самостоятельную дипломатию и влиять на решения Европы. Однако особенно тяжёлым оказалось сокращение французского влияния в странах Сахеля. После военных переворотов и роста антифранцузских настроений Париж был вынужден вывести войска из Мали, Буркина-Фасо и Нигера; затем проблемы возникли и в отношениях с Чадом и другими государствами региона. Исследование, опубликованное Cambridge University Press в 2025 году, характеризует завершение операции «Бархан» как серьёзную неудачу французской политики и указывает на потерю влияния в традиционной сфере интересов Парижа. При этом происходящее нельзя объяснить исключительно ошибками Макрона: антиколониальные настроения, внутренние конфликты, деятельность вооружённых группировок и соперничество внешних держав формировались годами. Но президентство Макрона не смогло остановить этот процесс и предложить модель сотрудничества, которая была бы убедительна для новых африканских руководителей и обществ. Франция столкнулась с неприятной реальностью: исторические связи и военное присутствие сами по себе больше не гарантируют политического влияния.

Этот кризис особенно болезнен потому, что французская внешняя политика долго опиралась на представление о Париже как о самостоятельном центре силы — государстве, которое может вести переговоры с Вашингтоном, Москвой, Пекином и региональными игроками, отстаивая собственные интересы. Однако амбиции не всегда превращаются в результат. На европейском направлении Макрон неоднократно призывал к большей стратегической самостоятельности ЕС, но раздробленность европейских правительств, разногласия по вопросам обороны и бюджета, а также зависимость от решений союзников ограничивали возможности Парижа. В Африке Франция потеряла часть прежних позиций, а внутри Европы её способность задавать тон осложнялась собственным бюджетным и политическим кризисом. Называть каждое дипломатическое решение Макрона провалом было бы неверно: Франция сохранила значительный дипломатический вес, ядерный потенциал, постоянное место в Совете Безопасности ООН и ключевую роль в европейских институтах. Но разрыв между заявленным лидерством и практическими возможностями стал заметнее. Именно в этом и заключается стратегическая проблема: влияние нельзя поддерживать одной риторикой о величии, если партнёры всё чаще предпочитают договариваться с другими центрами силы.

В оставшуюся часть президентского срока Макрону предстоит столкнуться с результатами собственных решений, хотя многое теперь будет зависеть и от парламентских партий, правительства, состояния мировой экономики и внешних кризисов. Следующие президентские выборы ожидаются весной 2027 года; Макрон не может баллотироваться на третий подряд президентский срок. До завершения его полномочий остаётся менее года, и вопрос заключается уже не в том, удастся ли ему вернуть прежнюю политическую популярность, а в том, какое наследие он оставит стране. Франции потребуется восстанавливать доверие к институтам, проводить бюджетную консолидацию без разрушения общественных услуг, укреплять промышленную базу, снижать уровень политической поляризации и доказывать, что борьба с антисемитизмом, исламофобией и ксенофобией — не предвыборный лозунг, а повседневная обязанность государства. Эти задачи не решатся сменой одного президента, но и без честной оценки его правления двигаться дальше будет трудно.

Здесь уместно вспомнить мысль Шарля де Голля, ставшую частью французского политического наследия: «Франция не может быть Францией без величия». Величие, однако, не измеряется только громкостью президентских выступлений, военными операциями за рубежом или претензией на лидерство в Европе. Оно проявляется в устойчивости экономики, способности государства выполнять свои обязательства, уважении к гражданам и доверии общества к институтам. Можно провозглашать стратегическую автономию Европы, но если государственный долг растёт, парламент превращается в арену непрерывного противостояния, а общество всё чаще воспринимает власть как далёкую и высокомерную, возникает разрыв между национальным образом и повседневной действительностью. В этом и состоит противоречие макроновской эпохи: президент хотел войти в историю как архитектор нового европейского порядка, но значительная часть французов будет оценивать его прежде всего по тому, стало ли им легче жить и чувствуют ли они, что государство представляет их интересы.

История Макрона — предупреждение о том, что реформаторские намерения не оправдывают любой способ управления, а политическая смелость не заменяет общественного согласия. Экономические трудности Франции нельзя свести к одному человеку, как нельзя объявить одного президента единственной причиной всех проявлений ненависти. Но лидер, который обещает обновление, должен отвечать за результаты своей политики, за качество диалога с обществом и за то, насколько его решения укрепляют государство, а не усугубляют его внутренние расколы. Возможно, наиболее суровый вердикт Макрону вынесет не оппозиция и не история внешнеполитических поражений, а обычный французский избиратель, который сравнит обещания 2017 года с реальностью 2027-го. В демократии именно это и есть окончательный экзамен власти: не умение объяснить, почему всё пошло не так, а способность доказать, что страна после твоего правления стала сильнее, справедливее и увереннее в своём будущем.

Агиль Гахраманов