Реакция директора Института древних рукописей имени Месропа Маштоца «Матенадаран» Ары Хзмаляна на заявление помощника президента Азербайджана Хикмета Гаджиева показательна не столько содержанием, сколько самой логикой ответа. Вместо содержательной дискуссии вокруг истории и интерпретации культурного наследия в центре оказалась защита авторитета институции. И именно это делает историю вокруг Матенадарана гораздо важнее обычной публичной перепалки: она обнажила проблему, которая выходит далеко за пределы одного музея.

Организованный Баку визит около 150 аккредитованных в Азербайджане иностранных дипломатов из 58 государств и девяти международных организаций стал демонстрацией новой реальности Карабаха. Десятилетиями значительная часть международного представления региона формировалась в условиях, когда территория находилась под армянским контролем, а доступ иностранных представителей к ней и к ее культурным объектам зависел от этой реальности. Контроль над пространством неизбежно давал возможность влиять и на то, как это пространство воспринималось извне.

Теперь ситуация изменилась. Азербайджан получил возможность не только осуществлять суверенитет над территорией, но и непосредственно показывать международным представителям ее культурное наследие, исторические объекты и собственную интерпретацию прошлого. Поэтому визит дипломатов в Карабах имеет значение, выходящее далеко за рамки протокольной поездки. Это фактически переход от нарратива, который десятилетиями воспринимался как преимущественно односторонний, к ситуации, в которой разные исторические версии могут сопоставляться непосредственно на месте.

Особенно чувствительной эта перемена оказывается в вопросе наследия Кавказской Албании. Азербайджанская сторона последовательно представляет Дадиванк, Гандзасар и ряд других памятников в контексте истории Кавказской Албании и последующих процессов религиозной и культурной трансформации региона. При этом вопрос происхождения, церковной принадлежности и исторической идентификации отдельных памятников остается предметом научных дискуссий. Но политически важно другое: теперь Баку обладает возможностью открыто представлять эту интерпретацию иностранным дипломатам непосредственно в Карабахе, а не довольствоваться ее изложением в международных заявлениях.

Именно здесь и возникает главный вызов прежней армянской нарративной модели. Речь идет уже не просто о споре двух исторических трактовок. Речь о завершении ситуации, при которой территориальный контроль одной стороны позволял ей одновременно контролировать доступ к памятникам, маршруты иностранных делегаций и значительную часть визуального и информационного представления региона.

Реакция Хзмаляна интересна именно в этом контексте. Формула о том, что Матенадарану «не нужно ничего доказывать», может быть понятна как защита репутации одного из важнейших армянских культурных институтов. Но институциональный авторитет не заменяет содержательной аргументации. Если речь идет о происхождении и принадлежности конкретного культурного наследия, решающими становятся не статус музея и не эмоциональная реакция на заявления оппонента, а источники, документы, археологические данные и возможность их независимой проверки.

Именно поэтому история с представленной в Гандзасаре копией рукописи стала особенно показательной для азербайджанской стороны. Отсутствие части страниц само по себе требует объяснения, особенно когда речь идет о материале, который используется для формирования представления об исторической принадлежности одного из наиболее значимых памятников Карабаха. В данном случае ключевой вопрос заключается не в том, можно ли автоматически назвать этот эпизод фальсификацией, а в том, почему документальное наследие, призванное подтверждать определенную историческую интерпретацию, оказалось представлено в неполном виде. Для Баку это стало еще одним аргументом в пользу необходимости открытой проверки подобных материалов и сопоставления армянских трактовок с источниками, находящимися в распоряжении азербайджанской и международной научной среды. Там, где десятилетиями требовалось просто принять готовую историческую версию, теперь возникает необходимость ее доказывать — источниками, документами и фактами.

Не менее примечателен аргумент Хзмаляна о том, что любой дипломат может в любое время посетить Матенадаран. Формально это действительно так. Но именно эта формула невольно подчеркивает различие между двумя ситуациями. Матенадаран находится в Ереване, где армянская сторона десятилетиями формировала институциональную и академическую инфраструктуру представления своей версии истории. Карабахские же памятники находятся непосредственно на территории Азербайджана, и сегодня иностранные представители получают возможность увидеть их уже в условиях восстановленного азербайджанского суверенитета.

Возникает принципиальный вопрос: что происходит, когда архивный и институциональный контроль над историческими материалами остается в одном центре, а территориальный контроль над самими памятниками находится в другом? В такой ситуации ни одна сторона уже не может претендовать на автоматическое право единолично определять смысл всего культурного наследия региона.

Именно поэтому визит дипломатов имеет для Баку не только культурное, но и дипломатическое значение. Азербайджан фактически предлагает международному сообществу новую модель: не принимать исторические интерпретации исключительно на основании того, кто десятилетиями контролировал территорию или обладал более сильной международной информационной инфраструктурой, а непосредственно знакомиться с объектами, документами и аргументами разных сторон.

Особенно показательным в этом отношении стал визит представителя ЕС Магдалены Гроно — сначала в рамках организованной Азербайджаном поездки по Карабаху, а затем в Матенадаран. Символика здесь очевидна. Европейский представитель получил возможность увидеть не одну, а две институциональные рамки представления истории. Для Баку именно такая последовательность принципиальна: азербайджанская версия больше не существует исключительно в форме дипломатических заявлений, а армянская — больше не является единственным доступным европейскому наблюдателю объяснением истории региона.

Это создает для европейских структур новую проблему. Привычная модель, при которой армянский нарратив автоматически воспринимался как исходная точка, а азербайджанская позиция — как политическая контрверсия, постепенно теряет прежнюю эффективность. После изменения регионального статус-кво международный наблюдатель получает возможность сопоставлять позиции непосредственно с объектами на территории Азербайджана.

В этом смысле политика памяти становится частью более широкой постконфликтной дипломатии Баку. Восстановление территорий, реконструкция инфраструктуры, международные визиты, демонстрация памятников и продвижение собственной исторической интерпретации работают одновременно. Азербайджан стремится закрепить не только юридический факт восстановления контроля над территорией, но и новую международную картину Карабаха — как пространства, доступного для изучения, восстановления и переосмысления.

Для армянской стороны это означает потерю важного преимущества, которое невозможно восстановить одной лишь риторикой. Институции вроде Матенадарана сохраняют огромный культурный и научный авторитет, однако этот авторитет уже не может автоматически превращаться в монополию на интерпретацию истории Карабаха. Чем активнее Баку открывает регион для международных делегаций, тем меньше остается пространства для модели, в которой прошлое Карабаха воспринимается исключительно через институциональные фильтры Еревана.

В конечном счете спор вокруг Матенадарана — это спор не только о рукописях, монастырях или исторических трактовках. Это спор о том, кто формирует память о регионе после фундаментального изменения политической реальности.

И здесь произошло главное изменение: армянская сторона больше не обладает прежней монополией на то, как Карабах должен выглядеть в глазах внешнего мира. Баку больше не ограничивается ответами на чужой нарратив — он создает условия, в которых международные представители могут увидеть территорию, памятники и азербайджанскую версию истории непосредственно на месте.

Для нарратива, десятилетиями существовавшего в условиях территориального и информационного преимущества, сама возможность такого сравнения становится серьезным вызовом. После восстановления суверенитета Азербайджана спор о наследии Карабаха окончательно выходит из пространства, где его можно было вести преимущественно из Еревана. Теперь этот спор все чаще будет происходить непосредственно в Карабахе — перед международными наблюдателями и в условиях открытого доступа.

Заур Нурмамедов