Публичная дискуссия в Армении вокруг Декларации независимости всё меньше напоминает спор историков и всё больше становится вопросом о том, каким будет правовой фундамент мира на Южном Кавказе.

Поводом для очередного витка дискуссии стало выступление вице-спикера Национального собрания Армении Арама Вардеваняна 21 сентября, посвящённое Декларации независимости и «общенациональным интересам». Его аргумент понятен: Декларация рассматривается как часть исторического наследия армянской государственности, а требование изменить конституционный текст со стороны другого государства воспринимается как вмешательство во внутренние дела.

Но именно здесь возникает принципиальный вопрос: действительно ли речь идёт о попытке одного государства диктовать другому содержание его Конституции — или о требовании привести внутренний правовой порядок в соответствие с теми обязательствами по отказу от территориальных претензий, которые сама Армения уже взяла на себя в процессе нормализации с Азербайджаном?

Для Баку ответ очевиден. Декларация независимости Армении, принятая 23 августа 1990 года, является не просто историческим текстом. В ней содержится ссылка на решение от 1 декабря 1989 года о «воссоединении Армянской ССР и Нагорного Карабаха». Эта формула появилась в совершенно иной политической реальности — ещё до распада СССР и образования независимых Армении и Азербайджана. Но затем именно Декларация получила конституционное значение: преамбула действующей Конституции Армении 2015 года прямо говорит о фундаментальных принципах государственности и общенациональных целях, закреплённых в Декларации независимости.

Это обстоятельство само по себе ещё не означает, что каждая ссылка на Декларацию автоматически создаёт юридическое территориальное требование. Более того, Конституционный суд Армении в 2024 году трактовал эту ссылку ограничительно, указав, что она относится к тем положениям Декларации, которые получили закрепление в статьях самой Конституции. Премьер-министр Никол Пашинян неоднократно ссылался именно на эту позицию, утверждая, что в статьях Конституции нет прямого или косвенного упоминания Нагорного Карабаха.

Но именно поэтому спор нельзя сводить к вопросу о том, «есть ли в Конституции Армении статья о Карабахе». Его предмет шире. Вопрос заключается в том, соответствует ли сохранение конституционной отсылки к документу, содержащему историческую установку на «воссоединение» Армении и Нагорного Карабаха, новой политико-правовой реальности, в которой Армения и Азербайджан официально договорились строить отношения на признании суверенитета, территориальной целостности и нерушимости границ друг друга.

В опубликованном тексте согласованного мирного соглашения стороны прямо фиксируют, что границы бывших союзных республик СССР стали международными границами независимых государств, и подтверждают взаимное уважение суверенитета, территориальной целостности и неприкосновенности международных границ. Отдельной статьёй предусмотрено взаимное обязательство не иметь территориальных претензий друг к другу и не выдвигать их в будущем.

Вот где находится центр нынешнего спора. Не в праве армянского общества помнить собственную историю. Не в праве Армении иметь национальные символы. И даже не в вопросе о том, может ли Декларация 1990 года оставаться историческим документом.

Речь идёт о другом: должна ли Конституция государства, заключающего мир с соседом на основе взаимного отказа от территориальных претензий, содержать отсылку к документу, который был принят в период, когда такая территориальная повестка являлась частью государственной политики?

С точки зрения Баку, ответ отрицательный. Это не требование переписать армянскую историю. Это требование устранить двусмысленность из правовой конструкции, на которой должен строиться окончательный мир. И здесь особенно важно, что такую постановку вопроса сегодня невозможно представить исключительно как азербайджанскую.

Никол Пашинян сам заявил в августе 2026 года, что в новой Конституции не должно быть ссылки на Декларацию независимости. Его аргументация при этом примечательна: по словам премьера, сохранение такой ссылки означало бы возвращение к логике конфликта. Пашинян также заявил, что институционализация мира с Азербайджаном является приоритетом правительства.

Это важная деталь в данном процессе. Она показывает, что спор уже нельзя описывать исключительно как противостояние «Баку требует» — «Ереван сопротивляется». Внутри самой Армении существует позиция, согласно которой новый этап государственности должен быть отделён от прежней конфликтной логики.

Разногласие теперь в значительной степени касается не конечного принципа, а его политического и конституционного оформления. Именно здесь аргумент о суверенитете требует более аккуратного рассмотрения.

Безусловно, Конституция является внутренним делом государства. Никто не может лишить Армению права самостоятельно определять процедуру её изменения, проводить референдум и формулировать новый конституционный текст. Азербайджан не может принять Конституцию за Армению и не должен этого делать.

Но из этого не следует, что содержание внутреннего права не имеет значения для международных обязательств. В международном праве давно закреплён принцип, согласно которому государство не может ссылаться на нормы своего внутреннего права как на оправдание неисполнения международного договора. Именно это предусматривает статья 27 Венской конвенции о праве международных договоров. При этом сама статья не говорит, каким именно способом государство должно изменить Конституцию или законодательство: выбор конкретной внутренней процедуры остаётся за государством. Иными словами, суверенитет и международное обязательство здесь не противоречат друг другу.

Армения сохраняет полный суверенитет над процедурой конституционной реформы. Но если она принимает международное обязательство окончательно отказаться от территориальных претензий к Азербайджану, логичным становится вопрос о приведении внутреннего правового пространства в соответствие с этим обязательством.

Именно это и отличает требование о конституционной реформе от попытки вмешательства во внутреннюю политику. История международных мирных соглашений показывает, что подобные изменения вовсе не являются чем-то исключительным.

Наиболее показателен пример Ирландии. Белфастское соглашение 1998 года непосредственно предусматривало изменения Конституции Ирландии. Речь шла о статьях 2 и 3, которые до этого содержали территориальную формулировку в отношении всего острова. Соглашение закрепило необходимость конституционной реформы и проведения референдума. В результате прежняя конструкция была заменена положениями, основанными на принципе согласия и мирного достижения возможного объединения Ирландии.

Это особенно важно в контексте нынешнего спора. Ирландия не перестала быть Ирландией после изменения Конституции. Национальная идентичность не исчезла. Историческая память не была отменена. Изменился правовой способ выражения территориальной и национальной цели — в соответствии с новой архитектурой мирного урегулирования.

Есть и германский пример. Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии 1990 года закрепил окончательный характер внешних границ объединённой Германии и обязательство не выдвигать территориальных претензий в будущем. Одновременно была предусмотрена договорно-правовая фиксация границы с Польшей.

Разумеется, эти примеры нельзя механически переносить на Южный Кавказ: исторические обстоятельства и юридические конструкции различаются. Но они опровергают саму идею, будто конституционное изменение в контексте мирного урегулирования является по определению покушением на суверенитет. Иногда именно изменение внутреннего права становится способом сделать мирное соглашение убедительным и долговечным.

Для Азербайджана эта логика имеет особое значение. Баку исходит не только из содержания будущего договора, но и из опыта предыдущих десятилетий. Территориальный конфликт продолжался не из-за отсутствия международных документов как таковых. В 1993 году Совет Безопасности ООН принял резолюции 822, 853, 874 и 884, в которых подтверждались суверенитет и территориальная целостность Азербайджана, неприкосновенность международных границ и недопустимость приобретения территории силой; также содержались требования о прекращении боевых действий и выводе сил с оккупированных азербайджанских территорий.

Для Баку вывод из этого опыта очевиден: наличие международно-правовой формулы ещё не гарантирует её политической реализации. Поэтому сегодня речь идёт не только о том, что стороны готовы написать на бумаге. Речь идёт о том, насколько последовательно их внутренние правовые системы будут подтверждать эту новую реальность.

Именно здесь появляется понятие необратимости мира. После Вашингтонской встречи 8 августа 2025 года был сделан важный шаг к завершению многолетнего переговорного процесса. В тот же период был опубликован согласованный текст мирного соглашения, основанный на взаимном признании территориальной целостности и отказе от будущих территориальных претензий. Впоследствии по совместному обращению Армении и Азербайджана ОБСЕ завершила деятельность Минского процесса и связанных с ним структур. Процесс был официально закрыт 30 ноября 2025 года.

Это означает, что прежняя система урегулирования постепенно уступила место другой модели: двусторонним отношениям, признанию существующих международных границ, развитию коммуникаций и постепенному институциональному закреплению мира. В такой ситуации сохранение старых конфликтных формул приобретает уже не только историческое, но и политико-правовое значение.

Именно поэтому Баку рассматривает конституционный вопрос как часть мирного процесса. Оппоненты могут возразить: почему бы сначала не подписать мирный договор, а затем предоставить Армении возможность самостоятельно решить вопрос Конституции? Это серьёзный аргумент, и его нельзя просто отмахнуть.

С армянской точки зрения можно утверждать, что конституционная реформа должна быть результатом внутреннего политического процесса, а не условием, сформулированным соседним государством. Можно также утверждать, что сначала необходимо получить полноценные международные гарантии мира, а уже затем проводить референдум и менять Основной закон.

Но у этой позиции есть и обратная сторона. Если конституционная отсылка действительно не имеет никакого значения для территориальной политики современной Армении, устранение этой отсылки не должно восприниматься как отказ от национальной идентичности. А если сама армянская власть утверждает, что новый конституционный текст не должен возвращать страну к логике Карабахского движения, то возникает вполне практический вопрос: почему это должно быть принципиально неприемлемым именно в рамках мирного процесса?

Тем более что Пашинян уже публично заявил: новая Конституция не должна содержать ссылки на Декларацию независимости. Он объясняет это не требованием Баку, а необходимостью зафиксировать окончание карабахского конфликта. Таким образом, спор постепенно меняет предмет.

Раньше вопрос можно было сформулировать так: имеет ли Азербайджан право требовать изменения Конституции Армении? Сегодня более содержательный вопрос звучит иначе: какой конституционный фундамент нужен Армении и Азербайджану для того, чтобы взаимный отказ от территориальных претензий был не только политическим заявлением, но и устойчивой основой отношений?

С азербайджанской точки зрения ответ заключается в правовой определённости. Мир не должен зависеть от того, как через десять или двадцать лет будет интерпретирована историческая формула, оставшаяся в конституционном тексте. Он не должен оставлять пространство для утверждений о том, что территориальная повестка прошлого сохраняет конституционное значение. И тем более мир не должен строиться на взаимоисключающих правовых сигналах.

Поэтому конституционная реформа Армении не должна выглядеть как капитуляция перед внешним требованием. Если она состоится, оптимальная политическая рамка для неё — решение самой Армении, принятое её гражданами и оформленное в соответствии с её конституционными процедурами. Но содержание этого решения имеет прямое значение для будущего азербайджано-армянских отношений.

В этом и состоит главный парадокс нынешнего спора. Чем настойчивее утверждается, что Декларация — исключительно внутренний исторический символ, тем важнее становится вопрос, зачем сохранять её конституционную отсылку именно в тот момент, когда государство официально заявляет о завершении карабахского конфликта и переходе к миру.

История может оставаться историей. Национальная память может оставаться национальной памятью. Но мирное соглашение должно смотреть вперёд. Для Азербайджана сегодня недостаточно услышать от Еревана, что территориальных претензий больше нет. Необходимо, чтобы эта позиция была последовательно отражена в международных обязательствах, политике государства и, насколько это необходимо, его внутреннем праве.

Именно поэтому «декларационный вопрос» — не спор о символах и не попытка переписать армянскую историю. Это вопрос о том, будет ли новая эпоха отношений между Арменией и Азербайджаном построена на окончательном отказе от логики территориального конфликта или в ней останутся юридические и политические формулы, позволяющие будущим поколениям вновь интерпретировать прошлое как основание для территориальных требований.

После трёх десятилетий конфликта цена такой двусмысленности слишком высока. Если стороны действительно закрывают страницу войны, закрываться должна не история — закрываться должна возможность вернуть территориальный спор в будущее.

Заур Нурмамедов