Дмитрий Медведев снова достал из российского политического арсенала формулу «новой Украины». На этот раз — применительно к Армении. В интервью Гостелерадио Ирана он заявил, что выбранный нынешним армянским руководством политический вектор «ни к чему хорошему не приведёт», а самым страшным сценарием для республики назвал её превращение в «новую Украину». Это уже не случайная оговорка и не первая подобная реплика российского политика. Москва всё чаще описывает самостоятельный внешнеполитический выбор Еревана не как суверенное решение государства, а как опасный эксперимент, который якобы неизбежно приведёт к катастрофе.

Но здесь возникает вполне естественный вопрос: если российские представители столько раз предупреждают Армению о судьбе Украины, то что именно они подразумевают под этим предупреждением? Потому что выражение «новая Украина» давно перестало быть обычным политическим сравнением. В российском официальном дискурсе украинский сценарий ассоциируется уже не просто с геополитическим разворотом, а с войной, разрушением инфраструктуры, потерей территорий, огромными человеческими жертвами и длительным противостоянием с Россией. Поэтому когда высокопоставленный российский чиновник говорит Еревану «не станьте новой Украиной», это звучит не как академическое предостережение политолога, а как очень тяжёлый сигнал: не уходите слишком далеко от российской орбиты.

Именно поэтому повторяемость таких заявлений заслуживает отдельного внимания. Если один раз политик употребляет жёсткую метафору, её можно списать на эмоциональную риторику. Когда же подобная конструкция становится частью системного российского разговора об Армении, возникает другой вопрос: где заканчивается предупреждение и начинается политическое давление? Ведь Ереван сегодня пытается выстроить отношения одновременно с Россией, Европейским союзом, США, Ираном и другими центрами силы. Москва же явно заинтересована в том, чтобы этот разворот имел определённые пределы. Медведев фактически говорит армянскому обществу: изменение внешнеполитического курса имеет цену.

И вот здесь появляется самая интересная часть истории. Если предположить исключительно гипотетически, что Россия когда-либо решила бы перейти от политического давления к силовому сценарию против Армении, вопрос логистики действительно становится принципиальным. Россия не имеет общей сухопутной границы с Арменией. Теоретически сухопутное продвижение российских сил из Северного Кавказа к Армении потребовало бы решения вопроса с территорией Грузии. А вот этот момент полностью меняет геополитическую картину.

Грузия уже имеет совершенно конкретный исторический опыт российского военного вмешательства. Министерство иностранных дел Грузии в 2026 году вновь официально заявило, что Россия сохраняет военное присутствие в Абхазии и Цхинвальском регионе и продолжает расширять контроль над этими территориями. Поэтому грузинская тревога перед любыми сценариями, в которых российская военная инфраструктура могла бы приблизиться к грузинским коммуникациям, не является фантазией. Тбилиси смотрит на российскую политику не через теоретические учебники, а через собственный опыт августа 2008 года.

Но здесь появляется парадокс: Россия потенциально нуждалась бы в Грузии как в сухопутном пространстве для масштабного военного манёвра, тогда как сама Грузия является одним из государств, наиболее заинтересованных в том, чтобы российское военное присутствие не расширялось дальше. Поэтому идея какого-либо российского сухопутного продвижения через грузинскую территорию сегодня выглядит не просто сложной, а крайне конфликтной. Это означало бы необходимость преодолеть не только военное, но и политическое сопротивление Тбилиси. Иными словами, Москва в таком случае получила бы сразу несколько проблем вместо одной.

Однако есть ещё более важная деталь, о которой в подобных дискуссиях часто забывают. Россия уже имеет военную инфраструктуру непосредственно на территории Армении — 102-ю военную базу в Гюмри. Причём в сентябре 2026 года армянский премьер Никол Пашинян заявил, что Ереван никогда не ставил перед Москвой вопрос о выводе этой базы. Российский заместитель главы МИД Михаил Галузин, в свою очередь, говорил, что Москва считает её важным элементом безопасности Армении и Южного Кавказа.

Получается любопытная геополитическая конструкция. Для гипотетического российского давления на Армению вовсе не обязательно сначала представлять себе танковые колонны, проходящие через Грузию. Российское военное присутствие в самой Армении уже существует. Именно поэтому разговор о «новой Украине» особенно интересен: он происходит на фоне ситуации, когда Москва сохраняет физическое военное присутствие в стране, которую одновременно предупреждает об опасности чрезмерного сближения с Западом.

Но и здесь возникает серьёзное ограничение для Москвы. Армения сегодня находится совершенно в другой геополитической среде, чем Украина в 2014 или 2022 году. На юге у неё Иран, на западе — Турция, на востоке — Азербайджан, на севере — Грузия. Причём Турция и Азербайджан находятся в союзнических отношениях, закреплённых Шушинской декларацией. Документ прямо предусматривает консультации и возможную взаимную помощь в случае угрозы независимости, суверенитету, территориальной целостности или безопасности международно признанных границ одной из сторон.

И вот здесь любая попытка представить возможную войну против Армении как простую российско-армянскую историю начинает выглядеть слишком примитивно. В случае серьёзного силового кризиса в Южном Кавказе неизбежно возникает турецкий фактор, азербайджанский фактор, иранский фактор и, конечно, грузинский фактор. Южный Кавказ уже давно перестал быть пространством, где одна внешняя сила может спокойно двигать фигуры на карте, не учитывая остальных игроков.

Особенно важен азербайджано-турецкий фактор. Шушинская декларация 2021 года подняла отношения двух государств на уровень союзнического взаимодействия и предусматривает координацию в сфере обороны и безопасности. Документ предусматривает проведение консультаций при угрозе или акте агрессии со стороны третьего государства и последующее определение объёма и формы возможной помощи. Поэтому любые рассуждения о крупном российском силовом сценарии в регионе автоматически должны учитывать не только Москву и Ереван, но и Анкару и Баку.

Именно поэтому российской политической элите было бы крайне опасно воспринимать Южный Кавказ как продолжение старой советской карты. Советский Союз исчез, а вместе с ним исчезла и та система, в которой Москва могла практически единолично определять судьбу Армении, Азербайджана и Грузии. Сегодня рядом находятся Турция как крупная региональная держава НАТО, Иран как самостоятельный центр силы, Азербайджан с собственной военной и энергетической мощью, Грузия со своим болезненным опытом российского вмешательства и всё более активные западные структуры.

Отсюда и возникает главный вопрос к Медведеву: если Армения станет «новой Украиной», то что именно Россия собирается делать с этой «новой Украиной»? Просто предупреждать? Оказывать политическое давление? Использовать экономические инструменты? Ограничивать военно-техническое сотрудничество? Усиливать информационную кампанию? Или речь идёт о чём-то большем? Пока конкретного ответа нет. И именно поэтому формула звучит одновременно громко и расплывчато.

Причём здесь есть ещё одна проблема. Угрозы подобного рода способны дать результат, противоположный тому, которого хочет Москва. Чем чаще армянскому обществу говорят, что самостоятельный внешнеполитический курс закончится украинским сценарием, тем больше часть общества может воспринимать российскую политику не как гарантию безопасности, а как потенциальный источник угрозы. Получается своеобразный геополитический бумеранг: пытаясь удержать страну предупреждением об опасности, можно усилить её желание искать дополнительные гарантии безопасности за пределами прежней системы.

Именно поэтому нынешняя российская риторика вокруг Армении выглядит всё более нервной. Москва явно не хочет окончательно терять влияние в стране, которая десятилетиями считалась одним из наиболее устойчивых элементов российского присутствия на Южном Кавказе. Но времена изменились. Ереван получил больше возможностей для манёвра, а сам регион стал значительно более многополярным.

При этом было бы ошибкой автоматически превращать слова Медведева в доказательство существования российского плана военного захвата Армении. Таких доказательств в открытых источниках сейчас нет. Говорить о том, что Москва обязательно собирается аннексировать Армению или вводить войска через Грузию, было бы уже не аналитикой, а спекуляцией. Но столь же ошибочно было бы игнорировать тот факт, что российское руководство регулярно использует чрезвычайно жёсткую риторику в отношении армянского внешнеполитического курса.

И вот здесь грузинский вопрос действительно становится очень показательным. Если Тбилиси внимательно слушает Москву, он имеет все основания задаваться вопросом: где заканчивается российское предупреждение Еревану и где начинается изменение регионального баланса сил? После 2008 года Грузия особенно чувствительна к любому сценарию расширения российского военного присутствия. Поэтому грузинская осторожность в вопросах безопасности Южного Кавказа — вполне объяснимая реакция государства, которое уже столкнулось с российским военным вмешательством и последующей фактической аннексионной политикой на оккупированных территориях.

В результате получается почти парадоксальная картина. Медведев говорит Армении: не становитесь новой Украиной. Армения отвечает поиском более самостоятельной системы внешних связей. Грузия смотрит на российскую активность через призму 2008 года. Турция и Азербайджан укрепляют союзническое взаимодействие. Иран внимательно наблюдает за любыми изменениями баланса возле своей северной границы. А Россия при этом пытается сохранить военное присутствие в Армении и одновременно убедить её руководство, что отход от прежней системы безопасности приведёт к катастрофе.

Поэтому сегодня гораздо важнее не спрашивать, «через Грузию или через Азербайджан Россия будет захватывать Армению?», а задать другой вопрос: почему Москва вообще вновь и вновь заставляет армянское общество думать о возможности украинского сценария? Ответ на него лежит не столько в военной географии, сколько в борьбе за политическую ориентацию Армении.

Южный Кавказ вступил в эпоху, когда старые угрозы перестают работать так, как прежде. Москва может предупреждать, Анкара — усиливать союзническое взаимодействие с Баку, Тбилиси — укреплять собственную безопасность, Тегеран — защищать свои интересы, а Ереван — пытаться балансировать между всеми. Но одна вещь уже очевидна: никто из этих игроков больше не располагает монополией на Южный Кавказ.

И если Медведев действительно хочет предупредить Армению, то возникает встречный вопрос: а не превращается ли сама формула «новой Украины» в инструмент давления, который заставляет Ереван ещё быстрее искать альтернативные гарантии безопасности? Возможно, именно здесь находится главный парадокс нынешней российско-армянской конфронтации. Чем громче Москва говорит Армении «не становитесь Украиной», тем сильнее армянское руководство может задумываться о том, как построить систему безопасности, в которой подобная угроза вообще не сможет быть использована как политический рычаг.

Автор

Агиль Гахраманов