Интервью заместителя министра иностранных дел России Михаила Галузина телеканалу RTVI — это не просто набор разрозненных комментариев, а своеобразная декларация нынешнего подхода российской дипломатии к армянскому направлению. Оно фиксирует позицию Москвы в условиях, когда Ереван последовательно дистанцируется от российского влияния, формально сохраняя участие в прежних договорных механизмах. При этом важно помнить, что интервью отражает лишь российскую точку зрения. Отсутствие встречной аргументации армянской стороны делает высказывания Галузина скорее политическим манифестом, призванным обозначить правовые и дипломатические рамки возможного «развода» между двумя странами.

Понять причины, по которым Москва сегодня вынуждена столь подробно объяснять необходимость своего присутствия в Армении, невозможно без обращения к событиям последних лет. Кризис доверия начал стремительно нарастать после Второй Карабахской войны 2020 года и значительно усилился после событий 2022 года, когда армянское руководство публично обвинило ОДКБ в неспособности выполнить союзнические обязательства. В дальнейшем Никол Пашинян назвал архитектуру безопасности, основанную на союзе с Россией, «стратегической ошибкой», Армения фактически заморозила участие в ОДКБ и ратифицировала Римский статут Международного уголовного суда. В ответ Москва последовательно опирается на юридическую логику, утверждая, что после признания Ереваном Карабаха частью Азербайджана обязательства ОДКБ в данном случае утратили предмет применения. Именно различие в трактовке этих событий стало отправной точкой большинства нынешних российско-армянских разногласий.

Однако интервью Галузина интересно не только оценками прошлого, но и тем, что фактически демонстрирует новую модель российской политики на Южном Кавказе. После завершения карабахского конфликта и ухода миротворческого контингента Москва объективно лишилась одного из главных инструментов своего влияния в регионе. В этих условиях ставка делается уже не на миротворческое присутствие, а на сохранение оставшихся институциональных рычагов — военной базы в Гюмри, механизмов ЕАЭС, пограничного сотрудничества и участия в региональных транспортных проектах. Иными словами, Россия стремится закрепить свои позиции не через чрезвычайные обстоятельства, а через действующие международные соглашения и долгосрочные договорные обязательства.

Наиболее показательной в этом отношении выглядит дискуссия вокруг 102-й российской военной базы в Гюмри. Пытаясь снизить градус критики, Галузин противопоставляет обвинения в «оккупации» популярности дней открытых дверей на базе, однако подобная аргументация скорее свидетельствует о стремлении подчеркнуть общественную поддержку российского присутствия, чем отвечает на главный политический вопрос — насколько оно соответствует меняющимся внешнеполитическим приоритетам армянского руководства. Вместе с тем Москва демонстрирует намерение сохранить существующую систему безопасности, включая участие российских пограничников в охране армяно-турецкой и армяно-иранской границ, несмотря на стремление Еревана постепенно расширять возможности собственных силовых структур.

Экономическое измерение отношений также приобретает все более политический характер. Галузин впервые достаточно жестко связывает дальнейшее участие Армении в ЕАЭС с ее курсом на европейскую интеграцию. Подготовка к декабрю доклада о возможных последствиях изменения статуса Армении в союзе выглядит не столько технической процедурой, сколько предупреждением о несовместимости различных интеграционных моделей. Москва фактически подчеркивает существование правовой коллизии между законодательным курсом Еревана на сближение с Евросоюзом и преимуществами, которые Армения получает в рамках евразийского экономического пространства. Хотя механизмов автоматического исключения страны из ЕАЭС не существует, сама постановка вопроса демонстрирует стремление России заранее сформировать правовую основу для возможных решений в будущем.

Не менее важным элементом становится борьба за контроль над будущими транспортными маршрутами через Сюникскую область. Аргументация Галузина строится вокруг необходимости сохранения российской инфраструктурной роли — использования железнодорожной сети, управляемой структурами РЖД, существующего формата пограничного контроля и технической совместимости транспортной системы. На этом фоне заявления о возможном участии американской стороны в капитале проекта выглядят скорее политическим сигналом российской аудитории и региональным игрокам, чем окончательно установленным фактом. Принципиально другое: Москва не столько стремится заблокировать развитие новых транспортных коммуникаций, сколько пытается встроиться в них, сохранив за собой ключевые позиции и одновременно учитывая чувствительность Ирана к возможному усилению американского присутствия в непосредственной близости от его границ.

При этом ошибкой было бы рассматривать происходящее исключительно как давление Москвы на Ереван. Для самой России ухудшение отношений с Арменией также связано с серьезными стратегическими издержками. Потеря союзника означает дальнейшее сокращение российского политического влияния на Южном Кавказе, ослабление возможностей участия в региональных транспортных проектах и создание дополнительных условий для усиления позиций Европейского союза, США и Турции.

Кроме того, изменение архитектуры безопасности неизбежно скажется на взаимодействии России с Ираном, для которого стабильность северного направления и отсутствие внешнего военного присутствия имеют принципиальное значение. Именно поэтому Москва пока предпочитает действовать преимущественно в правовой и дипломатической плоскости, стремясь сохранить существующие механизмы сотрудничества, а не доводить ситуацию до окончательного разрыва.

В совокупности военный, экономический и инфраструктурный сюжеты складываются в стратегию управляемого удержания. Россия не форсирует разрыв отношений с Арменией, но одновременно институционально готовится к наиболее неблагоприятному сценарию. Наиболее вероятным вариантом развития событий в ближайшие месяцы остается сохранение подвешенного статус-кво, при котором Ереван продолжит законодательное сближение с Европейским союзом, избегая формального выхода из действующих соглашений, а Москва будет усиливать политическое и правовое давление, не переходя к мерам, способным нанести ущерб собственным интересам.

Вместе с тем пространство для компромисса постепенно сокращается. Если Армения перейдет к официальному выходу из ОДКБ либо начнет практическую реализацию курса на вступление в Европейский союз, Москва может использовать подготовленный к декабрю доклад по ЕАЭС как один из инструментов пересмотра нынешней модели отношений. В конечном счете вопрос уже не сводится к судьбе российской военной базы или отдельным экономическим механизмам. Речь идет о том, сможет ли Россия сохранить свое место в новой архитектуре Южного Кавказа посредством договорных институтов после утраты карабахского фактора или ей придется признать дальнейшее сокращение собственного влияния в регионе. Именно в этом сегодня и заключается главный смысл вопроса: Россия пока сознательно не ставит запятую в отношениях с Арменией, однако каждое новое политическое решение Еревана постепенно приближает момент, когда сделать этот выбор все же придется.

Автор

Заур Нурмамедов