Вугар Мурадов — один из тех художников, о которых трудно говорить только через список выставок, музеев и коллекций. За его работами — десятки историй, случайных встреч, неожиданных знакомств и людей, которые в разные годы становились частью его судьбы.

Сам он, кажется, почти никогда не рассказывает о себе напрямую. Говорит об отце, о своих учителях, о других художниках, учениках, друзьях, коллекционерах. Вспоминает чужие слова, старые мастерские, найденные спустя годы работы, случайные встречи в Париже и Вашингтоне. И только постепенно становится понятно: все это и есть история самого Вугара Мурадова.

В этом есть и его природная скромность, и, наверное, особенность настоящего художника — не ставить себя в центр собственной истории.

Даже рассказывая о самых необычных событиях своей жизни, он говорит о них спокойно, почти буднично. Хотя событий этих точно хватило бы не на одно интервью.

— Поговорим о вашем отце Билал муаллиме — он был журналистом, филологом, кандидатом наук.

— Отец работал в радиокомитете – это было его первое место работы, потом там же стал редактором, был членом Союза журналистов СССР, много лет преподавал. Он общался со многими интересными людьми. Например, был знаком с Шихали Гурбановым.  А недавно я нашел рукописи и записи отца, среди которых было интервью с Саттаром Бахлулзаде. Возможно, это было даже первое интервью отца. И сразу с Саттаром.

Отец был очень способным человеком. Учился прекрасно, и закончил школу очень рано. Потом, завершив учёбу в Азербайджанском педагогическом институте, решил поступить в аспирантуру, а было ему на тот момент всего 17 лет. Естественно, возникла проблема с возрастом в документах. Даже для того времени, человек в 17 лет окончивший институт – был достаточно редким явлением. Но и решалась такая «проблема» в то время весьма своеобразно. Если коротко, то в качестве взятки, чтобы прибавить себе в официальных документах несколько лет, папа дал целого барана.

— А какая атмосфера была у вас дома?

—Атмосфера полной свободы. Меня никогда не заставляли: ты должен стать тем-то или тем-то. Я и сам никогда не мечтал о какой-то конкретной профессии — что стану космонавтом, физиком или еще кем-то. Я просто делал то, что делаю и сейчас.

Рисовать начал еще в детстве. Первые мои рисунки — это, конечно, каляки-маляки углем на даче. Потом родители, заметив, что меня это действительно интересует, начали меня направлять.

В 13–14 лет я уже стал заниматься серьезнее, а ночами ждал, когда родители уснут, и начинал работать. Наверное, они чувствовали, что во мне что-то горит, и не стали это гасить. Я вообще считаю, что мне очень повезло с родителями.

— Свои первые серьезные работы помните?

— Я много копировал старых мастеров. В том числе Рубенса. У меня была копия автопортрета Рубенса. Работал я, как уже сказал, по ночам и поэтому мои копии были сильно жёлтые — это такой минус ночной работы и неправильного освещения.

В тот период я работал художником в редакции газеты, и эта копия автопортрета Рубенса висела у меня в кабинете. И однажды один сотрудник, который был, мягко говоря, не совсем трезв, ударил по картине и повредил ее. Поэтому жёлтая копия Рубенса до наших дней не дошла, как и моё общение с тем нетрезвым сотрудником.

— Сегодня вы — известный, успешный и продаваемый художник. Но было время, когда напрочь отказывались продавать свои работы. Почему?

— До тридцати лет я практически ничего не продавал. Вообще тогда не думал о продаже. Работал для себя. Работал для души. Мог подарить картину.

Все изменилось после американской выставки в 1998 году. После этого я начал всё-таки выставлять картины на продажу.

— Много ваших работ в частных коллекциях по миру?

—Сейчас их очень много в разных странах. Я думаю, больше тысячи работ находятся в частных коллекциях, в 50 с лишним странах, может быть, и больше. Япония, Австралия, Бразилия, Аргентина, Канада, Европа… Особенно много, как мне кажется, во Франции и Аргентине.

— Среди владельцев ваших работ есть и очень известные люди…

— Да. Есть очень известные люди, есть очень состоятельные люди. Но многие не хотят, чтобы я называл их имена, а другие не хотят, чтобы я показывал их дома. Я часто выставляю стены со своими работами в соцсетях.

Бывает, я публикую фотографию своей картины, которая висит у кого-то на стене, и мне пишут: «Пожалуйста, только на один день, потом удалите». Я удаляю, но

мне это кажется странным. Человек купил картину, она висит у него дома, но он не хочет, чтобы кто-то знал. Но, естественно, я уважаю их желание.

— Почему в Азербайджане до сих пор не сформировался полноценный художественный рынок?

— Да, у нас пока нет такого зрелого рынка искусства, как, например, в некоторых европейских странах или Америке. Нет устойчивой культуры работы с художником, галереями, коллекционерами — в этом, наверное, проблема.

Я сам сейчас работаю с американским частным арт-дилером — передаю определенное количество работ в год, а дальше он занимается их реализацией.

Ранее у меня был контракт с галереей в Дубае.

— Вы рассказывали, что в вашей жизни было немало неожиданных встреч. Например, история с французскими сенаторами…

— Да. В 2001 году в Азербайджан приехали французские сенаторы Жан Бойе и Андре Дюпон. Они побывали у меня в мастерской. Каждый из них купил по несколько моих работ.

Потом появилась идея сделать мою персональную выставку во французском Сенате в Париже. В итоге выставка стала групповой — там представляли азербайджанских художников, а одна из моих работ вошла в каталог.

Потом один из этих сенаторов – Андре Дюпон даже назвал свою лошадь Вугаром. Сказал, что лошадь много работает, как и я.

— У вас много историй, связанных с Францией.

— Очень много. Одна из них — история с картиной, которая пропала на двенадцать лет.Это была одна из работ, которая отправилась на ту выставку, во Францию.

Сначала она выставлялась в Париже, потом в Люксембурге. После этого она исчезла. Двенадцать лет я ее искал, даже французская арт-полиция была задействована.

И вот однажды мне звонит Нияз Наджафов, наш известный художник, который считает себя моим учеником, и говорит: «Я нашел твою картину. В резиденции посла Азербайджана в Париже».

Представляете, двенадцать лет я ее ищу, а она стоит у стены в резиденции посла. Нияз забрал ее, снял с подрамника, свернул и привез мне. Как она оказалась там, до сих пор остается для меня загадкой.

— И это далеко не единственная ваша история, связанная с французами?

— Нет. Например, жена французского посла однажды пришла ко мне в мастерскую и захотела купить мою палитру. Обычную рабочую палитру, которой я пользовался.

Она посмотрела на нее и сказала: «На вашей палитре больше цветов, чем в ваших картинах». Ей казалось, что именно на палитре рождается все, что потом появляется на холсте.

Я, честно говоря, растерялся. Мы ведь палитры не продаем. Но в итоге я подарил ей эту палитру на прощальном ужине.

Она открыла подарок при всех, и сначала никто даже не понял, что это такое. А потом все засмеялись. Думаю, она до сих пор хранит ее в Париже.

— А что за история, связанная с Америкой и семьей Бжезински…

— Збигнев Бжезински приезжал в Баку летом 1997 году и встречался с Гейдаром Алиевичем Алиевым.  Збигнева в этой поездке сопровождала жена, Эмили Бенеш Бжезински — известный американский скульптор. Ей про меня много рассказывала Меда Младек (Меда Младек — знаменитый чешский искусствовед, коллекционер, меценат. Именно она познакомила западный мир с искусством Вугара Мурадова). И Эмили решила посетить мою мастерскую. Честно говоря, мастерской у меня в те годы не было, я работал в квартире родителей, на Мусабекова.

И вот мне звонят, мягко говоря, удивлённые люди из определённого ведомства и говорят, что со мной хочет встретиться супруга Збигнева Бзежински.

Эмили пришла к нам домой в сопровождении посла США в Азербайджане и его супруги,  искусствоведа Лейлы ханум Ахундзаде,  и главного редактора журнала Azerbaijan İnternational Бетти Блейер. Они посмотрели мои картины, Эмили они понравились, и она сказала: «Увидимся в Америке»

А я тогда еще даже не знал, что в следующем году будет организована выставка азербайджанских художников в США. И когда мы привезли свои работы в США,

Эмили пригласила нас к себе на завтрак, показала свою мастерскую, свои невероятные скульптурные работы. Это был долгий визит, мы много разговаривали, обсуждали искусство. Тогда я понял, насколько удивительно иногда складывается жизнь. Меда Младек появилась в моей жизни практически случайно, потом она рассказала обо мне Эмили Бзежински, и та, посетив в Баку, тоже захотела посмотреть мои работы. А через год состоялась выставка азербайджанских художников в США.

Меда Младек была очень важным человеком для той выставки. Она была связана с искусством Центральной и Восточной Европы.

Мы жили у нее в Джорджтауне, Вашингтон. Вообще мы ехали ненадолго, примерно на неделю, но все получилось гораздо дольше.

У Меды была удивительная жизнь. Она собирала искусство, общалась с художниками, занималась выставками. В то время она готовила открытие будущего Музея Кампа в Праге — очень большого проекта, которому потом суждено было стать одним из важных центров искусства Центральной Европы.

Для меня это было невероятно интересное время. Я оказался внутри совершенно другой художественной среды.

— После американской выставки произошло еще одно важное событие — история с венской галереей Альбертина.

— Да. Из моей серии выбрали три работы и предложили Альбертине.

Но я тогда был другим человеком. Я не продавал картины. Говорил: «Мы работаем для души, а душа не продается». И я отказался.

Сейчас я думаю: ну зачем я это сделал? Я мог просто подарить эти три работы. И они сегодня могли бы находиться там, по соседству с Рембрандтом, Микеланджело, Леонардо да Винчи, Климтом и другими великими мастерами…

— Сожалеете об этом?

— Конечно. Сейчас я понимаю, что это была возможность войти в историю музея. Тогда я этого не понимал.

— В вашей жизни так много историй о других художниках. У вас ведь есть небольшая коллекция?

— Да. У меня есть работы других художников. В том числе Тогрула Нариманбекова, Расима Бабаева, Фармана Гуламова и других. Особенно многое связано с Тогрулом Нариманбековым.

Я когда-то снимал помещение, бывшее ранее — до его отъезда в Москву и позже во Францию —его мастерской. Она находилась в здании напротив Филармонии, это была большая мансарда, около 150 квадратных метров.

После него там все было в заброшенном состоянии, не было даже дверей. Я нашел там некоторые его вещи — открытки, журналы, эскизы, графику, разные материалы. Я начал это собирать, чтобы сохранить. У меня есть, например, поздравительная открытка на имя Тогрула, подписанная Альберто Сорди. Много открыток, которые Тогрул получал от разных людей со всех уголков мира. Есть его графические работы, эскизы. Эскизы, например, его росписей в гостинице Москва. Уже и самой гостиницы нет, а эскизы есть и хранятся у меня! Я просто не мог оставить это там. Потому что понимал: если сейчас все это исчезнет, потом уже ничего не вернешь.

— Вы фактически спасали кусочки истории…

— Я не ставил перед собой такую задачу. Просто мне жалко, когда вещи, которые имеют значение, просто исчезают…

Я вообще считаю, что художник оставляет после себя не только картины. Остаются письма, фотографии, эскизы, какие-то на первый взгляд совершенно незаметные маленькие вещи. И иногда именно они рассказывают о человеке больше, чем персональная выставка.

— А сколько ваших собственных картин находится у вас дома?

— Немного. Несколько работ. Есть картины в комнате дочери. Я вообще не люблю, когда дома все превращается в музей.

— Дочь тоже рисует?

— Да, рисует. Но я отношусь к этому так же, как мои родители относились ко мне. Полная свобода. Если она захочет стать художником — я буду счастлив. Если не захочет — тоже. Она хорошо учится, любит математику. Я, наоборот, математику терпеть не мог.Иногда она шутит: «Ну, на худой конец, стану художником». А я ей отвечаю: «Это не худой конец. Это самый счастливый конец».

Я вообще думаю, что все люди рождаются художниками. Просто кто-то сохраняет это состояние, а кто-то постепенно его теряет.

Не каждый человек идет с этим даром до конца.

— Вы еще и фотографируете…

— Я фотографирую давно. Просто для себя. Когда путешествую, много снимаю на телефон или на простенькую камеру. У художника ведь глаз постоянно работает. Я вижу кадр немного иначе. Друзья, художники часто говорят мне о том, что мне нужно сделать выставку фотографий.

Может быть, когда-нибудь сделаю.

— А чем вы занимаетесь сейчас?

— Сейчас я работаю над новой серией. Меня заинтересовал первый слой картины.

Когда художник начинает работу, первый слой потом закрывается другими слоями. Его уже никто не видит. А мне стало интересно показать именно то, с чего все начинается.

Сначала я экспериментировал с зеркалом, с оргстеклом. Потом перешел на холст.

У меня много таких работ. Некоторые находятся на даче. Я даже не хочу их все продавать, потому что мне самому интересно на них смотреть. Некоторые люди смотрят и говорят: «Это абстракция».

Но для меня это не абстракция. Я просто показываю первый слой картины.

— Вы говорите о себе как о человеке, которому много раз помогала судьба…

— Наверное, так и есть.

У меня в жизни было много людей, которые появлялись именно в нужный момент. Некоторые помогли очень сильно, хотя я даже не всегда могу об этом говорить публично.

Я вообще считаю, что родился счастливым.

Не потому, что у меня все было легко. У каждого свои сложности. Просто мне всегда в нужный момент встречались нужные люди. Кто-то помогал мне, кто-то давал совет, кто-то открывал дверь, которую я сам даже не видел. Некоторые из этих людей не хотят, чтобы я называл их имена.

Мне вообще кажется, что судьба сама приводит тебя туда, куда нужно.

— А вы дошли до того места, куда хотели прийти?

— Я не знаю.

— Почему?

— Потому что я еще иду.