Данные очередного барометра Ipsos-BVA для La Tribune Dimanche зафиксировали новый антирекорд Эммануэля Макрона: его деятельность одобряют лишь 16% французов, тогда как 81% оценивают её отрицательно. Это худший показатель президента с момента его избрания в 2017 году. На фоне бюджетного кризиса, политической нестабильности и падения покупательной способности французское общество всё меньше воспринимает власть как способную эффективно управлять страной.

Но проблема Макрона выходит далеко за пределы рейтингов. Ослабление внутри страны постепенно отражается и на внешней политике, где Париж всё заметнее сталкивается с разрывом между своими амбициями и реальными возможностями. Франция по-прежнему претендует на роль самостоятельного центра силы и европейского лидера, однако всё чаще оказывается неспособной превращать дипломатические инициативы в конкретный политический результат.

Особенно наглядно это проявилось на Южном Кавказе, где ставка Парижа на тесную поддержку Армении привела к резкому ухудшению отношений с Азербайджаном и одновременно к сокращению французского влияния на формирующуюся региональную архитектуру.

Баку обвинил Францию в попытках дестабилизации региона, поддержке реваншистских сил и использовании международных площадок в интересах односторонней политики. Президент Ильхам Алиев неоднократно критиковал французский подход, сравнивая его с колониальной практикой. Дипломатический конфликт сопровождался высылкой французских дипломатов из Азербайджана, а дело французского гражданина, обвинённого в шпионаже в пользу Парижа и получившего десять лет заключения, стало ещё одним свидетельством глубины кризиса двусторонних отношений.

Но гораздо болезненнее для Парижа оказался не сам конфликт с Баку, а изменение механизма принятия решений на Южном Кавказе. На протяжении десятилетий Франция имела институциональное преимущество благодаря сопредседательству вместе с США и Россией в Минской группе ОБСЕ. Это обеспечивало ей формальное место за столом карабахского урегулирования. После изменения военно-политической ситуации вокруг Карабаха эта модель утратила прежнее значение.

Летом 2025 года мирный процесс между Азербайджаном и Арменией вышел на новый уровень при активном посредничестве Вашингтона. Именно США сумели создать политическую рамку, позволившую Баку и Еревану продвинуться к мирному соглашению. Вскоре государства — участники ОБСЕ приняли решение о прекращении деятельности Минской группы как структуры, утратившей актуальность.

Для Парижа это стало показательным поражением. Франция десятилетиями обладала институциональным присутствием в карабахском урегулировании, но не смогла превратить этот статус в ведущую роль в новом процессе. Вашингтон сделал то, чего Парижу добиться не удалось: превратил дипломатическое участие в конкретный политический результат.

В этом проявился главный парадокс внешней политики Макрона. Франция сохраняет все формальные признаки мировой державы — ядерный арсенал, постоянное место в Совете Безопасности ООН, развитую дипломатическую сеть и крупную экономику. Но эти ресурсы всё чаще не позволяют Парижу самостоятельно формировать политическую реальность.

Особенно заметно это на фоне американского фактора. Макрон много лет говорил о необходимости стратегической автономии Европы и сокращении зависимости от Вашингтона. Однако на практике именно американский ресурс продолжает играть ключевую роль в достижении крупных дипломатических результатов. Южный Кавказ стал очередным подтверждением этого противоречия: Франция претендует на самостоятельную роль, но США оказываются способными быстрее создавать работающие механизмы урегулирования.

Для Парижа проблема заключается не в самом американском влиянии, а в том, что его собственная претензия на роль самостоятельного центра силы всё чаще сталкивается с ограниченностью реальных возможностей.

На этом фоне меняется и сам Южный Кавказ. Азербайджан больше не является объектом внешнего посредничества в прежнем смысле. После окончания карабахского конфликта Баку получил значительно больше пространства для самостоятельной политики и выстраивает отношения одновременно с Турцией, США, Россией, Европейским союзом, Китаем и Ираном.

Поэтому французская стратегия, основанная на тесной политической привязке к Еревану, сужает возможности Парижа. Она не только осложняет отношения с Азербайджаном, но и уменьшает его пространство для участия в формирующейся региональной архитектуре.

Особенно заметен этот контраст на фоне Китая. Пекин расширяет присутствие в Евразии преимущественно через торговлю, инфраструктуру и логистику. Южный Кавказ для него важен как часть транспортных связей между Азией и Европой, а Азербайджан занимает в этой системе особое положение благодаря географии, транспортной инфраструктуре и участию в развитии маршрутов через Каспийское море.

Пока Китай укрепляет влияние экономическими инструментами, а Турция — сочетанием политического, военного и транспортного ресурсов, Франция значительную часть своего кавказского дипломатического капитала концентрирует на политическом противостоянии с Азербайджаном. Такой подход может приносить Парижу определённые дивиденды внутри французской и европейской политической аудитории, но одновременно уменьшает его возможности воздействовать на региональную экономическую повестку.

Для Азербайджана это создаёт дополнительные возможности. Баку может не выбирать одного внешнего покровителя, а балансировать между несколькими центрами силы, предлагая каждому из них собственную ценность — энергетическую, транспортную, логистическую или геополитическую. В такой системе преимущество получает государство, способное поддерживать отношения с конкурирующими центрами и сохранять пространство для манёвра.

Именно поэтому французский кейс выходит далеко за пределы отношений Парижа и Баку. Он показывает изменение самой модели международного влияния. В современной системе недостаточно иметь исторический статус, дипломатическую сеть и постоянное место в Совете Безопасности ООН. Необходимо обладать политической устойчивостью, экономическим ресурсом, партнёрствами и способностью превращать заявления в конкретные договорённости.

Внутренний кризис Макрона здесь приобретает внешнеполитическое измерение. Для французского общества бюджетный тупик и падение покупательной способности являются внутренними проблемами. На международном уровне они проявляются как сокращение политического ресурса президента и снижение его способности проводить курс, требующий значительных ресурсов и долгосрочных обязательств.

Внешнеполитические неудачи при этом не являются главной причиной падения рейтинга Макрона. Но они усиливают тот же образ власти, который формируется внутри страны: образ политического руководства, которому всё труднее контролировать ситуацию и добиваться поставленных целей.

Отсюда возникает более серьёзная проблема для всей французской модели лидерства в Европе. Если Париж не способен обеспечить значимый дипломатический результат в регионе, непосредственно связанном с европейской энергетической и транспортной безопасностью, его претензия на роль главного двигателя европейской стратегической автономии неизбежно сталкивается с вопросом о реальных возможностях.

Для Парижа это уже не вопрос корректировки отдельных внешнеполитических решений. Речь идёт о способности Франции превращать статус великой державы в реальное политическое влияние. Пока Макрон повышает уровень риторических амбиций, международная практика всё чаще показывает обратное: ключевые решения принимаются без Франции, а её возможности воздействовать на процессы оказываются слабее заявленных целей.

Южный Кавказ стал в этом отношении показательным провалом. Париж имел десятилетиями накопленный дипломатический капитал и институциональное присутствие, но когда возникла новая конфигурация, способная привести к политическому соглашению, Франция оказалась за пределами главного процесса. США получили роль посредника, Азербайджан и Армения — пространство для прямого политического решения, а прежняя французская площадка исчезла.

Для Азербайджана это означает переход от роли объекта внешнего посредничества к самостоятельному участнику формирования регионального порядка. Для Турции — подтверждение собственной центральной позиции на Южном Кавказе. Для Китая — новые возможности в транспортной и экономической архитектуре региона. Для США — демонстрацию того, что именно американский ресурс способен конвертировать дипломатическое участие в конкретный результат.

Для Франции вывод гораздо неприятнее: статус мировой державы нельзя сохранить одной риторикой. Постоянное место в Совете Безопасности ООН, ядерное оружие и глобальная дипломатическая сеть сами по себе не гарантируют политического влияния, если за ними не стоят внутренняя устойчивость, экономический ресурс, партнёрства и способность добиваться результата.

Поэтому антирекорд Макрона в 16% — это не просто цифра очередного социологического опроса. Он отражает истощение политического ресурса модели, в которой Париж пытался одновременно быть европейским лидером, самостоятельным центром силы и глобальным посредником.

Если эта модель не изменится, Франция рискует столкнуться с ещё более неприятной реальностью: её будут приглашать за стол переговоров не потому, что без неё невозможно принять решение, а потому, что без неё всё ещё неудобно обходиться из-за её исторического статуса. Для державы, привыкшей считать себя одним из архитекторов международного порядка, это уже не временная дипломатическая неудача. Это признак утраты веса. И чем дольше Париж будет пытаться компенсировать сокращение реального влияния жёсткой риторикой, тем быстрее другие центры силы будут занимать пространство, которое Франция перестаёт контролировать.

Автор

Заур Нурмамедов