Каждый год, как только на календаре приближается дата рождения великого поэта и мыслителя Низами Гянджеви, в определённых академических и окологородских кругах Еревана и Тегерана начинается традиционный сезонный психоз. Это явление в филологии можно было бы назвать синдромом чужого наследия. Когда у тебя нет своего Низами, остро возникает необходимость либо переписать его метрику, либо приписать ему в родственники всю свою географию. В итоге великая азербайджанская и восточная классика лёгким движением пера превращается в закрученный фанфик, где даже персидский царь Хосров II почему-то вздыхает по мифической принцессе, а великий поэт якобы только и думал, как бы вплести чужие мифы в свои поэмы.

Главный козырь в руках исследователей, пытавшихся растворить азербайджанские корни Низами, долгое время строился на банальной географической фальсификации. Востоковеды определенного толка с упорством, достойным лучшего применения, цеплялись за упоминание топонима Кум в биографических хрониках, доказывая, что мать или предки поэта происходили из иранского города Кум. Однако выдающийся советский востоковед, академик Евгений Эдуардович Бертельс — человек, чьи труды по истории восточной литературы до сих пор остаются непререкаемым авторитетом, — буквально разрушил эту искусственную конструкцию. В своих фундаментальных исследованиях, посвященных Низами, Бертельс наглядно доказал, что произошла преднамеренная подмена. Речь шла не о далёком иранском городе, а об азербайджанском селе Кум, расположенном в Гахском районе Азербайджана. Этнокультурная среда, географический ареал жизни, семейные связи и сам контекст жизни поэта были намертво привязаны к Гяндже и близлежащим азербайджанским регионам. Но для тех, кто конструировал персидско-армянский миф, признать село в Гахе означало разрушить всю стройную схему присвоения.

Самый ироничный момент во всей этой истории — это сам текст произведений Низами Гянджеви. Чтобы считать его чисто персидским поэтом, нужно читать его произведения с закрытыми глазами или в очень специфическом пересказе. Бертельс и последующие исследователи тюркского фольклора неоднократно обращали внимание на то, насколько поэмы Низами пропитаны тюркским мышлением, азербайджанскими идиомами, пословицами и бытовыми деталями. В поэзии Низами слово «тюрк» — это не просто этноним, а синоним красоты, благородства, воинской доблести, света и возвышенности. Когда Низами хочет описать идеальную красоту или духовную чистоту, он неизменно использует метафору тюрка. Более того, в своих описаниях пиров и быта Низами абсолютно естественным образом описывает традиционные тюркские и азербайджанские блюда, элементы одежды и традиции, которые в принципе отсутствовали в классическом персидском быту того периода. Идиоматика Низами — это прямая транслитерация азербайджанских мыслей и поговорок на фарси, ведь он думал по-тюркски, а записывал свои строки на международном языке поэзии той эпохи.

Основной и, по сути, единственный аргумент, за который цепляются изготовители фейков, звучит так: но ведь Низами писал на языке фарси. Это рассуждение настолько глубокомысленно, насколько глупо утверждать, что все средневековые европейские учёные, писавшие на латыни от Коперника до Ньютона, были древними римлянами. В одиннадцатом и двенадцатом веках фарси на Ближнем и Среднем Востоке выполнял точно такую же роль, как латынь в Европе или арабский язык для всего мусульманского мира. Если следовать этой абсурдной логике, то все мусульмане мира, читающие Коран на арабском, молящиеся на арабском и произносящие арабские молитвы при рождении и похоронах — автоматически являются арабами. А если взглянуть на фамилии современных армян, где тюркский корень сочетается с персидским или армянским суффиксом, то по этой логике их этногенез вообще должен вызвать у армянских историографов глубокий психологический шок. Поэт писал на фарси просто потому, что это был принятый книжный канон эпохи, поэтический код, позволявший донести свои мысли до читателей от Центральной Азии до Ближнего Востока, но сердцем, мышлением и корнями он оставался сыном Гянджи.

Почему же Низами Гянджеви не даёт покоя соседям? Ответ кроется в банальном комплексе культурной неполноценности. Когда у тебя нет собственного титана эпохи Возрождения, чьё имя высечено в мировой литературе, остаётся только один путь — примазаться к чужому. Отсюда и возникают сказки о мифических принцессах в сюжетах, которые на самом деле являются обработкой древневосточных и кавказских фольклорных мотивов, переосмысленных азербайджанским гением. Пока в европейских столицах открываются скверы и памятники Низами Гянджеви как великому азербайджанскому поэту, а в Баку и Гяндже ежегодно проходят международные конференции, куда вынуждены приезжать и иранские делегации, оппонентам остается только писать статьи в интернете. Главный и неопровержимый аргумент в этом споре стоит не на бумаге, а на земле: мавзолей Низами Гянджеви находится в Гяндже, в Азербайджане. Поэт родился здесь, жил здесь, творил здесь и упокоился в родной земле, и никакие переписанные сказки или географические фокусы с городом Кум не способны передвинуть величественный мавзолей из Гянджи.

Автор

Агиль Гахраманов