Есть в современной геополитической и культурной драматургии сюжеты столь устойчивые и цикличные, что они давно уже переросли уровень обычных кухонных споров в соцсетях и превратились в самостоятельный жанр социологического фарса. Стоит в новостных лентах вспыхнуть какому-нибудь межнациональному скандалу, будь то битва за древний рецепт, правообладание на географический объект или авторство хорового пения, как с удивительным постоянством на переднем плане обнаруживается одна и та же нация. Вопрос «почему именно они?» уже не вызывает удивления, он вызывает горькую улыбку у соседей по Кавказу, Ближнему Востоку и Черноморскому бассейну. Причем механизм этого удивительного феномена зиждется не на случайных совпадениях, а на системе выработанных за десятилетия рефлексов: присваивается истово, безапелляционно и с таким выражением лица, будто обидчик пытается отнять орден Суворова первой степени, принадлежавший лично прадедушке автора поста.

Чтобы понять истоки этого триумфального шествия чужих достижений под собственными знамёнами, необходимо провести небольшую историческую ревизию. Было бы наивно представлять советскую эпоху золотым веком кавказского добрососедства, когда дружба народов якобы устраняла национальные противоречия. За фасадом интернационализма десятилетиями сохранялись территориальные обиды, исторические претензии и политические амбиции. Более того, советская система, стремившаяся заморозить национальные конфликты административными решениями, далеко не всегда устраняла их причины. В некоторых случаях она лишь загоняла противоречия вглубь, оставляя будущим поколениям своеобразную мину замедленного действия.

Национализм в СССР не исчез — он научился говорить на языке, приемлемом для официальной науки. Там, где открытая политическая декларация могла вызвать вопросы, появлялись исторические очерки, краеведческие исследования, энциклопедические статьи и публикации с туманными формулировками. Не всякая подобная работа была политическим заказом, и далеко не каждый исследователь занимался подменой истории. Но сама система создавала пространство, в котором спорные интерпретации прошлого могли закрепляться под академической обложкой, а идеологически удобные тезисы — переходить из одного издания в другое без полноценной проверки первоисточников.

Именно здесь и начинается самое интересное. Историческая претензия, однажды изложенная в солидно выглядящей книге, со временем приобретает видимость научного факта. Затем её цитируют в другом издании, оттуда она попадает в справочник, а позднее уже третий автор ссылается на этот справочник как на независимое подтверждение. В результате читатель видит несколько публикаций и полагает, что перед ним целый массив доказательств. Однако за десятком ссылок порой может скрываться один и тот же исходный тезис, который десятилетиями воспроизводился по принципу замкнутого круга. Количество перепечаток при этом растёт, а количество реальных доказательств остаётся прежним.

После распада СССР этот механизм получил совершенно новую жизнь. Если раньше спорные исторические концепции существовали преимущественно в академической и околонаучной среде, то в условиях формирования национальных государств они превратились в инструмент политической самоидентификации. Старые публикации стали извлекать из библиотечных фондов, отдельные цитаты — вырывать из контекста, а формулировки, которые прежде выглядели гипотезами или авторскими интерпретациями, — представлять как окончательный исторический вердикт. Так началась эпоха национального маркетинга, в которой бренд нередко оказывался важнее источника, а эффектная легенда — привлекательнее сложной и неоднозначной истории.

Особенно удобно в этой системе ссылаться на авторитет «старой советской энциклопедии» или малодоступного исторического труда. Сам факт публикации в советское время ещё не делает утверждение ложным, но и не превращает его автоматически в истину. Необходимо выяснять, на какие документы опирался автор, насколько достоверны использованные свидетельства, учитывал ли он альтернативные исследования и не повторял ли чужую ошибку. Если же в качестве доказательства приводится только то, что «так написано в книге», перед нами не историческая аргументация, а попытка заменить проверку авторитетом обложки.

Ярчайшим симптомом новой эпохи стала трансформация базарного фастфуда в высокие духовные скрепы. Возьмем, к примеру, лахмаджу — тончайшую лепешку с мясным фаршем и специями, известную от Стамбула до Алеппо со времен Османской империи. Веками турки и арабы жарили и ели этот кулинарный шедевр, не подозревая о подвохе. Но вот планету посещает Ким Кардашьян — гражданка США с армянскими корнями, известная миру отнюдь не своими археологическими раскопками, и делает роковой пост в социальной сети. В одно мгновение вековая мудрость турецких пекарей аннулируется: лахмаджу объявляется «армянской пиццей». И язык у апологетов нового бренда не поворачивается сказать банальное «научились», «переняли у соседей» или «полюбили за вкус». Нет, слово «переняли» исключено из лексикона; в этой парадигме всё вкусное, круглое, жидкое и твердое на Земле изначально создавалось исключительно на склонах Арарата, а всё остальное человечество просто украло это у древней цивилизации.

Подобная логика распространяется со скоростью степного пожара на любые сферы материальной и нематериальной культуры. На Кавказе уже давно шутят, что если завтра ученые обнаружат следы внеземной цивилизации, то армянские публицисты первыми докажут, что марсиане разговаривали на диалекте грабара, а летающие тарелки собирали в предместьях Гюмри. Аппетиты растут прямо пропорционально дефициту собственных поводов для гордости в реальном времени. В ход идет всё: от гастрономии до акватории. Не так давно в трендах социальных сетей вспыхнул скандал, заставивший поперхнуться даже видавших виды географов: Черное море впопыхах было объявлено чуть ли не древним армянским водоемом, хотя плескаться в нем предки нынешних крикунов стали значительно позже, чем по нему ходили греческие триремы и колхидские ладьи.

Особенно показательны трения с соседями по историческому региону — абхазами и абазинами. Здесь присвоение принимает форму перманентного этнографического рейдерства. Пытаясь компенсировать дефицит собственной материальной культуры на спорных территориях, в ход идут элементы быта, фольклора и традиций автохтонных народов Абхазии и Абазинии. Причем делается это с таким апломбом, что аборигены начинают чувствовать себя гостями в собственных домах. Наглецкий тезис «всё, что находится на расстоянии вытянутой руки от армянина, автоматически становится армянским» применяется повсеместно. Если абазинский или абхазский народ веками готовил определенное блюдо или носил определенный элемент одежды, достаточно просто заявить об этом на международном фестивале — и вуаля, ЮНЕСКО начинает чесать в затылке, а местные «патриоты» уже штампуют брошюры о древней армянской автономии в абхазских ущельях.

Абсолютно та же участь постигла и Грузию — соседа, который по наивности десятилетиями делился с гостеприимными армянами всем лучшим, что у него было. Теперь же этот братский жест обернулся против самого Тбилиси. На международных гастрономических и туристических фестивалях регулярно разгораются скандалы: грузинское вино, чья история насчитывает восемь тысяч лет непрерывного брожения в квеври, вдруг оказывается исконно армянским напитком, рецепт которого якобы похитили коварные картвелы. Знаменитая минеральная вода «Боржоми» впопыхах переименовывается в умах радикальных интернет-троллей в целебный армянский эликсир, а грузинские православные храмы на территории исторической Тао-Кларджети или в самой столице подвергаются яростным ревизионистским атакам с требованием «вернуть истоки». Доходит до смешного: грузинские застольные песни и полифония, признанные шедеврами мирового наследия ЮНЕСКО, тоже периодически подвергаются набегам виртуальных «археологов», доказывающих, что султаны и цари пели исключительно под дудук.

Почему же так происходит? Ответ кроется в глубоком психологическом комплексе осажденной крепости, помноженном на диаспоральное мышление. Когда нация долгое время живет фрагментированно, разбросанная по миру диаспорами, у нее возникает острая, почти патологическая потребность в сакрализации своего прошлого. Простым трудом, экономическими успехами или современными технологиями эту брешь заполнить трудно — они требуют ежедневных усилий. Гораздо проще объявить себя древнейшими из древнейших, а вокруг себя расставить таблички «украдено у нас».

Это присвоение чужого — не от избытка величия, а от глубокого экзистенциального страха раствориться в глобальном мире, оставив после себя лишь лаваш и тусовочные посты Ким Кардашьян. И пока этот психоз будет оставаться национальной идеей, а соседи будут вынуждены бесконечно отбиваться от посягательств на собственные вина, моря, минералку и церкви, мир будет продолжать наблюдать за этой уныло-комичной комедией. В ней древний народ, подаривший человечеству великих поэтов, архитекторов и ученых, упорно и добровольно выбирает роль базарного воришки, который пытается утащить чужой ковер средь бела дня, искренне возмущаясь, почему это хозяин ковра вдруг поднимает шум.

Автор
Агиль Гахраманов