На днях посол Ирана Мухаммад Али Искандари был вызван в узбекский МИД, где ему вручили ноту протеста. Причиной стали публикации нескольких иранских дипломатических представительств, появившиеся после визита госсекретаря США Марко Рубио в Самарканд. Иранские посольства использовали фотографии американского дипломата на Регистане, чтобы напомнить ему о величии Персии: одни называли архитектуру Самарканда «персидским наследием», другие — частью «персидской цивилизации», третьи — проявлением «ирано-исламской цивилизации». Ташкент потребовал удалить публикации и не допускать повторения подобных случаев.

Формально Тегеран полемизировал с Вашингтоном. Фактически для удара по американскому оппоненту он воспользовался историей третьей страны, причем таким образом, будто культурное влияние Персии автоматически дает современному Ирану право включать Самарканд в собственное цивилизационное пространство. Именно здесь проходит граница, которую Ташкент решил обозначить предельно ясно.

Никто не оспаривает огромное влияние персидского языка и культуры на Центральную Азию. Как невозможно отрицать арабское, тюркское, монгольское или исламское влияние на разные этапы истории региона. Но культурное влияние и политическое право на наследие — совершенно разные вещи. Современный Иран не тождествен всем государствам, династиям и культурным пространствам, где в течение столетий использовался персидский язык. Так же как современная Греция не может объявить своим политико-культурным пространством все территории, затронутые эллинизмом, Италия — все наследие Римской империи, а современная арабская страна — все памятники цивилизации, созданные на арабском языке.

Именно подмена этих понятий превращает историю в инструмент политики. Причем речь идет не о случайной реплике отдельного публициста. Похожие формулировки одновременно распространяли несколько официальных дипломатических представительств Ирана. По данным узбекской стороны, протест касался пяти публикаций. Поэтому Ташкент имел основания рассматривать происходящее уже не как академическую дискуссию, а как политизацию исторического наследия.

Ответ Узбекистана интересен еще и тем, насколько точно была сформулирована красная линия. МИД не стал отрицать многослойность истории Самарканда. Напротив, он подчеркнул, что наследие Самарканда, Бухары, Хивы и других городов является результатом многовекового и многогранного историко-культурного развития, но одновременно связано с историей, государственностью и культурным развитием узбекского народа. Иными словами, Ташкент не пытается вычеркнуть чужое влияние из собственной истории — он отказывается позволять внешнему государству приватизировать эту историю.

Для Азербайджана такая проблема хорошо знакома. На протяжении десятилетий вокруг наследия региона периодически возникает та же логическая конструкция: если выдающийся автор писал на персидском языке или культурная среда испытывала сильное персоязычное влияние, это используется как основание для включения соответствующего деятеля или наследия в исключительно «персидский» исторический канон.

Наиболее очевидный пример — Низами Гянджеви. Он жил и творил в Гяндже и писал свои великие произведения на персидском языке. Азербайджанская государственная и культурная традиция рассматривает его как азербайджанского поэта и мыслителя; официальные азербайджанские источники при этом не скрывают язык его творчества и признают колоссальное влияние его произведений на литературы множества народов региона.

Именно пример Низами хорошо показывает ущербность формулы «язык произведения равен современной национальной принадлежности». Для средневекового Востока такой подход исторически слишком примитивен. Персидский столетиями выполнял функцию одного из главных языков высокой литературы, двора и интеллектуальной культуры на огромной территории, населенной разными народами и находившейся под властью разных династий. Владение этим языком или создание на нем литературных произведений не превращало автоматически их автора в представителя современного Ирана.

Та же проблема возникает применительно к государствам и династиям, существовавшим на территории нынешних Ирана, Азербайджана, Центральной Азии и сопредельных регионов. Современные национальные государства пытаются прочитать средневековую историю через политическую карту XXI века, хотя сама эта карта тогда не существовала. В результате сложнейшая система пересекающихся тюркских, иранских, арабских, кавказских и исламских влияний искусственно раскладывается по современным национальным ящикам.

Однако в случае Ирана у этой тенденции есть дополнительное внешнеполитическое измерение. Концепция великого персидского культурного пространства дает Тегерану возможность символически выходить далеко за собственные государственные границы. Язык, архитектура, литература и память о прежних государствах превращаются в ресурс «мягкой силы». Само по себе это естественно: практически любое государство использует культурное наследие для продвижения своего международного влияния. Проблема возникает тогда, когда общая история начинает подаваться как преимущественно или исключительно собственная.

Именно поэтому реакция Узбекистана важна далеко за пределами узбекско-иранских отношений. Ташкент фактически сформулировал принцип, который приобретает все большее значение для постсоветского пространства: культурная взаимосвязь не означает исторической субординации.

Самарканд особенно неудобен для любых попыток однозначного цивилизационного присвоения. Через него проходили согдийские, тюркские, персоязычные, арабо-исламские и тюрко-монгольские культурные и политические пласты. Регистан в его нынешнем облике связан прежде всего с эпохами Тимуридов и последующих правителей; участие мастеров из Ирана в строительстве и влияние персидской художественной традиции являются частью этой истории, но не превращают архитектурный ансамбль в собственность исторической памяти современного Ирана. Даже источники, описывающие нынешний конфликт, отмечают участие иранских мастеров, одновременно указывая, что иранские дипломаты не объяснили, на каком основании из этого следует принадлежность Регистана к «персидскому наследию».

Показательно и другое. Тегеран настолько увлекся информационной атакой на Рубио, что фактически поставил под сомнение субъектность государства, на территории которого американский госсекретарь находился. Самарканд превратился в декорацию для иранско-американского спора: Вашингтону пытались доказать величие Персии, не особенно задумываясь о том, как подобная аргументация выглядит из Ташкента.

Узбекистан ответил именно на это. Его нота — не спор о том, существовало ли персидское влияние. Это отказ признавать за Тегераном право конвертировать историческое культурное влияние в современную символическую юрисдикцию.

Для Азербайджана эта позиция понятна еще и потому, что отношения с Ираном постоянно сталкиваются с более фундаментальной проблемой интерпретации общей истории. На территории двух современных государств веками существовало единое пространство интенсивного культурного, политического и экономического взаимодействия. Тюркский и персидский элементы в нем не просто соседствовали — они глубоко проникали друг в друга. Поэтому попытка представить это огромное историческое пространство исключительно продолжением современной иранской государственности неизбежно сталкивается с альтернативным взглядом Баку на собственную историю. Официальная азербайджанская историография, например, связывает с историей Азербайджана государства Саджидов, Саларидов, Раввадидов, Ширваншахов, Кара-Коюнлу, Ак-Коюнлу и Сефевидов, то есть предлагает собственную интерпретацию той истории, которую невозможно без остатка вместить в современный иранский национальный нарратив.

Здесь и находится настоящий нерв самаркандского скандала. Борьба идет не за кирпичи Регистана и даже не за происхождение архитектурных приемов. Она идет за право определять, кому принадлежит политическая интерпретация прошлого.

После распада СССР государства Центральной Азии и Южного Кавказа прошли большой путь восстановления собственной исторической субъектности. Сегодня они все меньше готовы воспринимать себя как периферию чужих цивилизационных проектов — российского, иранского, китайского или любого другого. Для них история становится таким же элементом суверенитета, как территория, язык или внешняя политика.

Поэтому реакция Ташкента выглядит не чрезмерной, а показательной. Иранские дипломаты могли сказать, что в архитектуре Самарканда присутствует мощное персидское влияние, — это было бы предметом исторической дискуссии. Они предпочли говорить о Самарканде как о «персидском наследии» и части «персидской цивилизации». Это уже другая формула, потому что она незаметно переводит культурное влияние прошлого в категорию символической принадлежности настоящего.

Именно против этой подмены выступил Узбекистан. Тегеран, скорее всего, не станет раздувать конфликт. У Ирана достаточно проблем и интересов в регионе, чтобы превращать спор вокруг нескольких публикаций посольств в кризис отношений с Ташкентом. Сам Узбекистан также подчеркнул, что ценит отношения с Ираном и намерен строить их на взаимном уважении и доверии.

Но прецедент уже создан. Государство Центральной Азии публично продемонстрировало, что готово защищать не только свои границы и политические интересы, но и суверенитет над интерпретацией собственного исторического наследия.

И в этом смысле произошедшее касается не только Узбекистана. Для Азербайджана, государств Центральной Азии и вообще стран, чья история столетиями формировалась на перекрестке крупных цивилизаций, вопрос стоит одинаково: признание персидского культурного вклада не означает признания иранского права собственности на общее прошлое. История региона действительно общая. Но общая история — не значит чужая история.

Заур Нурмамедов