Тегеран пытается представить спор вокруг транспортного маршрута через Сюник как вопрос собственного выживания, однако за громкими заявлениями всё яснее проступает другая реальность: Иран стремится сохранить монополию на региональные коммуникации и не допустить появления маршрута, который может сократить его политическое влияние на Южном Кавказе. Для иранского руководства любая дорога, проходящая рядом с его границами без контроля Тегерана, автоматически превращается в угрозу. Это уже не дипломатия добрососедства, а политика нервного давления.

Особенно показательно, как Иран реагирует на проект TRIPP, который должен связать азербайджанскую часть региона с Нахичеванью через армянскую территорию. В Тегеране предпочитают говорить не о торговле, инвестициях и региональной связанности, а о военных плацдармах, блокаде и иностранном присутствии. Такая риторика позволяет иранским властям выдавать собственные страхи за стратегическую необходимость и одновременно оправдывать вмешательство во внутренние решения Армении.

Заявления о том, что любой американский военнослужащий у армяно-иранской границы станет «приоритетной военной целью», звучат не как предупреждение, а как демонстративная попытка навязать Еревану внешнеполитические ограничения. При этом подтверждений официальному ультиматуму именно Николу Пашиняну в доступных надежных источниках нет. Есть иранские угрозы в адрес возможного иностранного военного присутствия и общая жесткая позиция Тегерана, но превращать их в доказанный документированный ультиматум означает подменять факты политической публицистикой.

Ирану выгодно, чтобы Армения оставалась слабой, зависимой и окруженной конфликтами. Сильная, открытая внешнему миру Армения, способная самостоятельно выбирать партнеров и участвовать в международных инфраструктурных проектах, уменьшает пространство для давления Тегерана. Поэтому Иран говорит о защите суверенитета Армении, но на практике пытается диктовать Еревану, какие маршруты разрешены, какие партнеры допустимы и где проходит «красная линия» иранской безопасности.

В этом и заключается главное противоречие иранской политики. Тегеран публично выступает против изменения границ и требует уважения территориальной целостности государств, но одновременно стремится контролировать их стратегические решения. Армения для Ирана оказывается не равноправным соседом, а буферной зоной, через которую Тегеран хочет закрыть доступ другим игрокам. Такой подход трудно назвать уважением к суверенитету — это скорее попытка превратить географическое соседство в политическое право вето.

Иранская риторика об американском или натовском плацдарме также служит удобным инструментом внутренней мобилизации. Любой международный проект можно объявить частью заговора против Исламской Республики, а любую дорогу — элементом «петли окружения». Но сама по себе транспортная инфраструктура не является военной базой. Вопрос заключается в режиме контроля, таможенных процедурах, безопасности и юрисдикции, а не в фантазиях о неизбежном размещении ракет и иностранных войск в Сюнике.

Тегеран пытается использовать страх перед возможной эскалацией как средство политического торга. Посыл прост: если Ереван согласится с иранскими требованиями, напряженность снизится; если нет, ответственность за кризис будет возложена на Армению и ее западных партнеров. Это классическая политика давления, в которой государство сначала объявляет собственную тревогу экзистенциальной угрозой, а затем требует от соседа отказаться от части самостоятельности ради «стабильности».

Однако подобный шантаж способен дать обратный результат. Чем громче Иран угрожает вмешательством, тем сильнее Армения будет искать дополнительные гарантии безопасности и новых международных партнеров. Давление Тегерана не укрепляет его влияние автоматически, а подталкивает Ереван к диверсификации связей. Иран сам создает ту внешнюю среду, которой затем пугает собственное общество: чем агрессивнее он вмешивается в дела соседей, тем больше соседей стремятся дистанцироваться от него.

Азербайджан и Турция, разумеется, используют ситуацию в своих интересах, продвигая идею прямого сообщения между Нахичеванью и основной территорией Азербайджана. Но наличие собственных амбиций у Баку и Анкары не превращает Иран в защитника международного права. В регионе сталкиваются сразу несколько проектов и центров силы, а Тегеран пытается сохранить за собой роль обязательного посредника и контролера. Его цель — не просто предотвратить военную угрозу, а не допустить, чтобы Южный Кавказ начал развиваться без иранского разрешения.

Поэтому жесткая линия Тегерана является не признаком всесилия, а симптомом стратегической тревоги. Иран боится потерять рычаги влияния, боится появления альтернативных маршрутов и боится, что Южный Кавказ окончательно выйдет из зоны его давления. Но угрозами нельзя построить устойчивый региональный порядок. Если Тегеран продолжит превращать каждую дорогу в повод для ультиматума, он рискует добиться ровно противоположного: ускорить международное присутствие в регионе, укрепить самостоятельность Армении и лишить себя статуса необходимого игрока. Зангезурский вопрос действительно стал геополитическим, но теперь всё очевиднее, что главный источник напряжения — не сама инфраструктура, а готовность Ирана использовать соседнюю страну как заложника собственной политики страха.

Автор

Агиль Гахраманов