Генассамблея ООН 4 сентября приняла резолюцию, которую мировые СМИ уже успели назвать одним из символичных событий года. 164 государства поддержали инициативу африканских стран изменить привычный способ изображения мира на картах, постепенно переходя от проекции Меркатора к равновеликим картографическим проекциям, точнее передающим реальные размеры континентов. Один голос против и шесть воздержавшихся на фоне подавляющего большинства «за» могут создать впечатление, что речь идёт о почти техническом вопросе. Однако именно здесь и начинается политика. В этом голосовании важен не только итог, но и то, какие государства решили поддержать инициативу, кто оказался против, а кто предпочёл не занимать сторону.

Карта никогда не была исключительно способом показать географию. Она определяет, что выглядит большим или маленьким, центральным или периферийным, близким или удалённым. Поэтому вопрос о картографической проекции неизбежно затрагивает не только точность изображения, но и то, каким человек воспринимает устройство мира. ООН в данном случае голосовала не столько за новую карту, сколько за право по-новому объяснять, почему мир выглядит именно так.

Проекция Меркатора была создана в 1569 году прежде всего как навигационный инструмент. Её главное преимущество — сохранение углов и направлений, что сделало её чрезвычайно полезной для мореплавания. Цена этой точности — искажение площадей. Чем ближе территория к полюсам, тем сильнее она визуально увеличивается. В результате Гренландия на такой карте может казаться сопоставимой с Африкой, хотя площадь Африки примерно в четырнадцать раз больше. Именно это визуальное несоответствие и стало одним из главных аргументов сторонников перехода к равновеликим проекциям.

Однако сама картография не даёт однозначного ответа на вопрос о том, какая карта является «самой честной». Перенос сферической поверхности Земли на плоскость неизбежно сопровождается искажениями. Одни проекции лучше сохраняют площади, другие — формы, третьи — расстояния или направления. Поэтому проблема начинается там, где технический выбор превращается в моральную категорию и одна проекция объявляется более справедливой, чем другая.

Именно такой поворот предлагает Африканский союз и его сторонники, связывая привычную картографическую традицию с колониальным наследием. В их трактовке визуальное уменьшение Африки и других экваториальных регионов — это не просто математический эффект, а часть более широкой исторической системы представлений, в которой глобальный Север оказывается визуально крупнее и значительнее Глобального Юга. Отсюда и формула «деколонизации картографии»: изменение способа изображения пространства рассматривается как попытка скорректировать не только карту, но и коллективное восприятие мира.

Здесь возникает принципиальный вопрос: где заканчивается исправление исторической асимметрии и начинается политическое переустройство представлений о прошлом? Сторонники инициативы считают, что визуальная репрезентация сама способна закреплять иерархии. Критики отвечают, что равновеликие проекции также искажают формы, а потому выбор конкретной карты не может быть объявлен исключительно научным решением. Иными словами, спор о проекции неизбежно выходит за пределы картографии и превращается в спор о критериях справедливости.

Именно поэтому показательной стала позиция США — единственной страны, проголосовавшей против. Вашингтон назвал инициативу излишней и связанной с радикальной идеологической повесткой. Сам по себе американский голос не способен остановить решение Генеральной Ассамблеи, однако политическое значение этого шага гораздо шире. США оказались в меньшинстве именно в тот момент, когда большинство государств поддержало инициативу, исходящую из повестки Глобального Юга.

Это отражает более масштабный конфликт вокруг международных норм. В течение десятилетий значительная часть глобальных стандартов формировалась западными государствами и воспринималась как универсальная. Сегодня всё больше стран требуют пересмотра этих стандартов с учётом собственного исторического опыта. ООН становится одной из главных площадок, где происходит столкновение этих подходов. И вопрос о карте оказывается лишь одним из проявлений более широкой борьбы за право определять, какие исторические и политические нормы должны считаться универсальными.

На этом фоне особенно интересна позиция Франции. Государство с одним из крупнейших колониальных наследий не просто поддержало инициативу, но объявило об отказе от использования проекции Меркатора на официальных картах. Для Парижа это решение имеет очевидное символическое измерение. Франция одновременно пытается сохранить влияние в Африке и адаптироваться к реальности, в которой прежняя модель отношений с бывшими колониями стремительно меняется. Поэтому отказ от Меркатора можно рассматривать не только как картографический жест, но и как попытку продемонстрировать готовность Франции учитывать новую чувствительность африканских государств.

В этом смысле Париж оказался по другую сторону баррикад от Вашингтона. США увидели в инициативе идеологический проект, тогда как Франция предпочла встроиться в новую повестку. Разница показательная: государства могут по-разному оценивать одну и ту же инициативу не потому, что спорят о математике, а потому, что по-разному оценивают политическую цену отказа от неё.

Ещё более интересной становится группа из шести воздержавшихся — Украины, Молдовы, Грузии, Сербии, Литвы и Эстонии. На первый взгляд эти государства трудно объединить в одну политическую категорию. У них разные внешнеполитические стратегии, разные исторические обстоятельства и разные отношения с ведущими центрами силы. Но их осторожность можно рассматривать через общий фактор — повышенную чувствительность к вопросам территориальной целостности, границ и исторической интерпретации пространства.

Для государств, имеющих нерешённые или болезненные территориальные вопросы, карта имеет совершенно иное значение, чем для большинства стран. Она показывает не только географию, но и политическую реальность, которую государство считает легитимной. Поэтому любые разговоры о пересмотре исторических представлений, даже если они начинаются с совершенно иной темы, могут восприниматься с большей осторожностью.

Особенно это относится к Украине, Молдове и Грузии, для которых вопросы территориальной целостности имеют непосредственное политическое и национальное значение. Сербия добавляет к этому собственный контекст — спор вокруг Косово, где Белград последовательно апеллирует к принципу территориальной целостности и роли ООН. Балтийские государства, в свою очередь, обладают собственной исторической чувствительностью к вопросам границ и изменениям политического пространства. Поэтому их воздержание необязательно следует трактовать как согласованную позицию. Скорее, оно показывает, насколько различным может быть восприятие одной и той же деколонизационной риторики.

Для одних государств она означает исправление исторической несправедливости. Для других — потенциально опасное расширение практики пересмотра устоявшихся представлений. Отсюда возникает парадокс: для большинства стран карта показывает географию, а для государств с территориальными конфликтами она показывает ещё и политический риск.

Именно здесь проявляется главное противоречие современной деколонизационной повестки. Её моральная основа практически не вызывает сомнений: борьба с колониализмом и право народов на самоопределение давно закреплены в международной системе, а Декларация о предоставлении независимости колониальным странам и народам, принятая Генеральной Ассамблеей в 1960 году, стала одним из ключевых документов этого процесса. Но современная дискуссия всё чаще выходит за рамки классического деколонизационного проекта.

Деколонизация сегодня касается уже не только освобождения территорий от колониального управления. Она распространяется на образование, язык, названия городов и улиц, памятники, музейные коллекции, академические подходы и исторические нарративы. Карта оказывается частью этого же процесса. Именно поэтому вопрос приобретает принципиальное значение: кто определяет, какие элементы прошлого являются проявлением колониального наследия, а какие — уже частью сложившегося международного порядка?

Для Азербайджана этот вопрос имеет особое значение. На протяжении десятилетий страна сама сталкивалась с тем, насколько важную роль карты, названия территорий и исторические нарративы играют в формировании международного восприятия конфликтов и территориальных вопросов. Поэтому Баку объективно заинтересован в том, чтобы любые изменения международного языка описания территорий оценивались прежде всего с точки зрения принципов территориальной целостности и международного права.

При этом нынешняя резолюция напрямую не меняет ни границ, ни международно признанных статусов территорий. Её непосредственный предмет гораздо уже — картографическое представление пространства. Но политическая значимость подобных инициатив определяется не только их юридическими последствиями. В международной политике борьба за язык описания мира часто предшествует борьбе за его интерпретацию. Если меняется визуальный образ пространства, следом может меняться и то, как общество воспринимает историю, географию и отношения между центром и периферией.

Практические последствия резолюции пока не стоит преувеличивать. Она не запрещает проекцию Меркатора, не заставляет школы и цифровые сервисы немедленно менять карты и не отменяет её применение там, где сохранение углов и направлений имеет техническое значение. Но сам факт того, что Генеральная Ассамблея занялась вопросом, который долгое время считался исключительно профессиональным и техническим, имеет символический вес.

Именно в этом заключается настоящий смысл голосования. Оно показывает, что даже карта мира становится частью более масштабной борьбы за нормы, память и право определять язык международного порядка. Глобальный Юг всё активнее требует пересмотра визуальных и интеллектуальных стандартов, сформировавшихся в эпоху европейского доминирования. Западные государства вынуждены выбирать между сопротивлением этой тенденции и адаптацией к ней. А страны, для которых вопросы территорий и границ имеют непосредственное значение, пытаются не допустить, чтобы борьба с исторической несправедливостью превратилась в универсальное право пересматривать всё, что кажется устаревшим.

Поэтому главный вопрос заключается не в том, станет ли Equal Earth новой картой мира и исчезнет ли когда-нибудь Меркатор. Гораздо важнее другое: кто получает право определять, каким должен выглядеть мир — и на основании каких исторических, научных и политических критериев.

В международной политике борьба за карту редко заканчивается картой. За изменением визуального языка следуют споры о памяти, идентичности, границах и легитимности. И если сегодня ООН обсуждает то, насколько справедливо изображать Африку на карте, завтра предметом аналогичного спора могут стать уже не размеры континентов, а способы описания самой истории мира. Именно поэтому нынешнее голосование — при всей технической специфике его предмета — стоит воспринимать как ещё один эпизод гораздо более масштабного процесса: борьбы за право не просто видеть мир, а определять, каким языком этот мир будет описываться.

Автор

Заур Нурмамедов