В социальных сетях вновь развернулась знакомая кампания по «уточнению» истории, где вместо серьёзного анализа источников читателю предлагают набор громких лозунгов, вырванных цитат и националистических фантазий. На этот раз объектом очередного виртуального передела стала не только фигура Низами Гянджеви, но и героиня его знаменитой поэмы «Хосров и Ширин». Пока одни читатели обращаются к тексту, историческому контексту и научным исследованиям, другие привычно достают из идеологического сундука заранее подготовленные ярлыки и пытаются перекроить литературное наследие под собственную версию прошлого.

Схема подобных публикаций давно известна. Сначала замалчивается тот факт, что Низами родился и всю жизнь был связан с Гянджой, затем из его произведений удаляются Арран, Барда, Мугань и другие реалии исторического Азербайджана, а после этого поэту начинают объяснять, какое значение на самом деле имели его собственные строки. Особенно усердствуют авторы, которые стремятся представить Низами исключительно как «персидского» или «сасанидского» автора, словно язык поэмы автоматически стирает место рождения поэта, его культурную среду и географию описываемого мира.

Самым показательным примером этой практики стал спор вокруг образа Ширин. Вместо того чтобы рассматривать героиню в контексте художественной поэмы Низами, её пытаются вырвать из литературного произведения и превратить в предмет политического присвоения. Одни утверждают, что Ширин следует считать исключительно армянской царицей, другие связывают её только с сасанидской традицией, а третьи используют эти версии для того, чтобы полностью вытеснить из повествования азербайджанский культурный и географический контекст. Так литературный образ превращается в своеобразный исторический трофей, за который спорят не исследователи, а сетевые комментаторы.

Особенно показателен нынешний спор вокруг Ширин — героини поэмы Низами «Хосров и Ширин». В отдельных армянских националистических публикациях её пытаются безоговорочно объявить «армянской царицей» или напрямую связать исключительно с Сасанидами, будто художественный образ, созданный Низами, можно изъять из его поэмы и предъявить как готовый исторический документ. В ход идут заявления о том, что Ширин якобы была армянкой, что её образ следует рассматривать вне азербайджанского культурного контекста, а сама поэма будто бы подтверждает заранее подготовленную национальную версию истории.

Но здесь происходит элементарная подмена понятий. Историческая Ширин, упоминаемая в источниках поздней античности, действительно связывается с эпохой Сасанидов и двором Хосрова II. Однако Ширин Низами — это уже литературный образ, созданный великим поэтом в конкретной культурной, географической и художественной среде. Низами не писал сухую генеалогическую справку и не составлял протокол этнической принадлежности героини. Он создал сложный образ сильной правительницы, вписав её судьбу в пространство Аррана, Барды, Мугани и Кавказа, хорошо знакомое ему как поэту Гянджи.

Именно поэтому попытка представить Ширин исключительно как «сасанидскую» или «армянскую» героиню выглядит не как серьёзный анализ текста, а как очередная операция по культурному присвоению. Сначала из поэмы вынимают всё, что связано с Гянджой, Арраном, Бардой и Муганью, затем замалчивают художественную переработку образа Низами, а после этого торжественно объявляют результат доказательством собственной версии. Это напоминает ситуацию, когда из картины вырезают подпись художника, перекрашивают фон, а потом заявляют, что автор вообще писал в другой стране.

В публикациях такого рода Низами нередко представляют лишь как удобного «персидского автора», а Ширин превращают в доказательство заранее придуманной схемы. Но персидский язык поэмы не отменяет того, что Низами был поэтом Гянджи, что его произведение наполнено реалиями исторического Азербайджана и что азербайджанская культурная традиция на протяжении столетий сохраняла и развивала память о нём. Литературный язык, исторический регион, культурная среда и современная национальная рецепция — это разные уровни, которые нельзя смешивать ради эффектного лозунга.

Особенно комично, что подобные «открытия» преподносятся как разоблачение азербайджанской позиции, хотя на деле они разоблачают лишь стремление присвоить всемирно известное имя. Если Ширин можно безоговорочно объявить собственным достоянием только потому, что в её образе присутствуют сасанидские мотивы, тогда по той же логике любой персонаж, связанный с древней империей, автоматически становится собственностью всех современных народов, когда-либо живших в её пределах. История превращается в коммунальную квартиру, где каждый сосед пытается прикрутить к себе табличку на двери великого прошлого.

Низами Гянджеви давно вышел за пределы любой кабинетной схемы, в которой великого поэта пытаются поделить по современным политическим лекалам. Он является частью мировой литературы, но это не даёт оснований стирать его гянджинское происхождение и азербайджанский культурный контекст. Международное признание Низами — памятники, переводы, научные центры и образовательные проекты — показывает, что его наследие воспринимается не как случайный трофей сетевых спорщиков, а как достояние мировой культуры с чёткой исторической связью с Азербайджаном.

Агиль Гахраманов