Официальный представитель МИД РФ вновь разразилась грозными предупреждениями в адрес Великобритании, пообещав Москве «ответы по любым британским объектам» в случае дальнейших поставок вооружений Украине. Формула старая, как телевизионный эфир российского госТВ: сначала звучит слово «угроза», затем появляется слово «ответ», после чего где-нибудь обязательно вспоминают ядерное оружие. Создается впечатление, что российская дипломатия окончательно перешла на тариф «безлимитный ультиматум»: чем меньше реальных дипломатических аргументов, тем громче должна быть интонация. Лондон, судя по всему, уже должен каждое утро проверять, не прилетела ли очередная нота протеста вместе с английским завтраком.

Но за этой демонстративной бравадой просматривается довольно простая проблема: Москва столкнулась с последствиями собственного решения начать полномасштабную войну против Украины. И здесь возникает крайне неудобный вопрос, который российская официальная риторика предпочитает обходить стороной: если поставки западного оружия настолько опасны и дестабилизируют ситуацию, зачем вообще было создавать условия, при которых это оружие стало массово поступать в Украину? Ведь до февраля 2022 года европейская военная политика выглядела совершенно иначе. Кремль сам совершил стратегический ход, который позволил Западу перейти от разговоров о потенциальной угрозе к масштабному военно-техническому содействию Киеву. А теперь российская дипломатия удивляется примерно так, будто человек сам поджег занавеску, а затем возмущается, почему приехали пожарные.

Особенно показательно, как изменилась российская аргументация. Когда Москва расширяла военную операцию, ставка очевидно делалась на быстрое достижение политических и военных целей. Однако затяжной конфликт породил совершенно другую реальность: Украина получила значительную международную поддержку, западные государства начали наращивать производство вооружений, расширилась разведывательная и технологическая кооперация, а вопрос украинской безопасности превратился в долгосрочную европейскую стратегию. То есть тот самый «коллективный Запад», которым российская пропаганда пугает собственного зрителя, во многом был политически консолидирован именно вследствие российской военной эскалации. Получилась своеобразная геополитическая версия анекдота: Москва хотела отодвинуть НАТО от своих границ, а в результате получила еще больше НАТО, еще больше военных расходов и еще более жесткую европейскую позицию.

Теперь любой британский танк, ракета или новый пакет помощи превращается в российском информационном пространстве почти в событие апокалиптического масштаба. Причем риторическая конструкция предельно удобная: Украина вроде бы является самостоятельным государством, но одновременно любое ее действие объявляется результатом управления из Лондона, Вашингтона или Брюсселя. Получается интересная политическая математика: если Украина добивается успеха — это «НАТО воюет с Россией»; если Украина испытывает трудности — это «Россия успешно противостоит всему НАТО». Универсальная система, где Москва всегда может объявить себя победителем, даже если приходится объяснять, почему победитель уже несколько лет мобилизует дополнительные ресурсы для продолжения войны.

В этом контексте угрозы британским объектам выглядят скорее инструментом психологического давления, чем продуманной дипломатической стратегией. Логика проста: необходимо создать ощущение, что любое дальнейшее вооружение Украины автоматически приближает катастрофу мирового масштаба. Чем страшнее звучит предупреждение, тем больше оно должно заставить западные общества нервничать и задаваться вопросом: «А может, действительно лучше прекратить помогать Киеву?» Это классическая стратегия устрашения. Проблема заключается в том, что после многочисленных предыдущих «красных линий» их количество стало настолько велико, что политический эффект постепенно напоминает пожарную сигнализацию, которая орёт каждый вечер и в итоге перестает кого-либо впечатлять.

Есть и еще одна сторона этой риторики — внутренняя. Для российского информационного потребителя гораздо удобнее объяснять происходящее борьбой с Великобританией, США и всем «коллективным Западом», чем подробно обсуждать первоначальные расчеты, ошибки военного планирования, экономическую цену конфликта и человеческие потери. Геополитический злодей за океаном или на берегах Темзы всегда удобнее для телевизионного сюжета, чем таблица бюджетных расходов и неприятный разговор о том, почему война продолжается гораздо дольше первоначальных ожиданий. Телевизору достаточно показать суровое лицо ведущего, карту Европы и красную стрелочку — и вот уже сложнейшая международная проблема превращается в мультфильм для взрослых.

При этом превращать российское общество в единую массу людей, якобы готовых в любой момент восстать против власти, тоже было бы слишком примитивно. Авторитарные системы редко рушатся исключительно потому, что население вдруг одновременно просыпается и говорит: «Хватит». Гораздо чаще кризис возникает тогда, когда начинают одновременно разрушаться несколько опор системы — экономические возможности, элитный консенсус, эффективность государственного управления, способность контролировать информационное пространство и вера самой бюрократии в устойчивость существующего порядка. Поэтому разговоры о неизбежном распаде России следует воспринимать не как установленный факт, а как один из возможных сценариев при определенном сочетании внутренних и внешних кризисов. Государства значительно сложнее телевизионных карикатур — даже если сами телевизионные карикатуры очень стараются доказать обратное.

Самое парадоксальное заключается в том, что постоянная демонстрация готовности к эскалации постепенно обесценивает саму угрозу. Сверхдержава, которая действительно уверена в своем положении, обычно не обязана ежедневно напоминать окружающим, что она сверхдержава. Ей достаточно ресурсов, союзов, экономики, технологий и способности превращать дипломатические решения в реальные результаты. Когда же государственная риторика превращается в бесконечную последовательность «последних предупреждений», «ответных мер», «красных линий» и обещаний неких сокрушительных последствий, возникает странный эффект: угроза становится фоном. Как музыка в супермаркете — сначала раздражает, потом просто перестаешь замечать.

Именно поэтому нынешнюю словесную войну Москвы с Лондоном правильнее рассматривать не только как обмен угрозами, но и как симптом более глубокой проблемы российской внешней политики. Кремль пытается сохранить образ силы в ситуации, когда прежние методы давления становятся менее эффективными, а пространство для маневра сокращается. Чем сложнее становится добиться политических целей дипломатией, экономикой или привлекательностью собственной модели, тем выше соблазн компенсировать дефицит влияния громкостью заявлений. Но международная политика — не конкурс по громкости микрофона. Рано или поздно заявления сталкиваются с реальностью: ресурсами, союзами, экономикой, военными возможностями и готовностью других государств отвечать на давление.

В итоге получается довольно абсурдная картина. Москва говорит Лондону: «Не поставляйте оружие Украине, иначе будет очень плохо». Лондон отвечает новыми решениями о поддержке Украины. Москва повышает громкость предупреждений. Лондон снова пересматривает масштабы помощи. И так по кругу. Получается своеобразный дипломатический марафон, где каждый новый ультиматум должен быть громче предыдущего, иначе зритель переключит канал. Но за пределами телевизионной студии работает совершенно другая логика: государства оценивают не громкость заявлений, а реальные возможности и последствия своих решений. И главный вопрос для Москвы сегодня заключается не в том, насколько убедительно она умеет угрожать британским объектам, а в том, почему ее внешняя политика вообще оказалась в ситуации, когда главным дипломатическим инструментом снова становится угроза очередного «ответа».

Автор

Агиль Гахраманов